Эпилог

Полтора года спустя

Я впервые привезла Анаю к Матране.

Ранс нёс нас на спине, бережно придерживая меня и дочь своей магией. Аная сидела в специальной люльке передо мной, вцепившись маленькими ручками в края, и восторженно визжала, глядя, как внизу проплывают леса и реки.

Матрана почти год не выходила из своей хижины, где она засела сразу после моих родов. Ранс говорил, что она ослабела после того, как отдала часть силы, чтобы вылечить его.

Я несколько раз приезжала одна с мужем, навещая ее, но совсем недавно ведунья начала настоятельно просить привезти и дочку.

— Пришло время, — говорила она.

Аная совсем не испугалась полёта. Мне даже казалось иногда, что она вообще ничего не боялась. Моя смелая, сильная девочка. Она уже ходила сама, уверенно перебирая крепкими ножками, и сейчас, оказавшись на земле, тут же потребовала:

— Мама! Ать!

Это означало — пусти, на ее детском языке.

И я опустила её. Малышка бодро зашагала к калитке, ведущей во дворик Матраны. Ранс хотел взять её на руки, но я покачала головой. Откуда-то я знала, что так будет правильно.

— Пусть сама.

Мы вошли следом.

Дворик почти не изменился, тот же каменный круг в центре, то же сухое, мёртвое дерево у скамьи. Я помнила его с первого нашего визита. Оно так и стояло здесь, высохшее, чёрное, без единого листочка.

Матрана сидела на скамье, опираясь на посох. Она заметно постарела или просто перестала скрывать свой возраст. Но темные глаза оставались такими же молодыми и зрячими.

— А вот и гости, — сухим надтреснутым голосом сказала она, улыбнувшись.

Моя малышка тем временем остановилась посреди дворика, оглядываясь по сторонам с тем серьёзным выражением, которое так умиляло всех в замке. Потом её взгляд упал на землю.

Там, прямо перед ней, сидела птица Матраны. Та самая, белая, с умными чёрными глазами. Она наклонила голову, глядя на девочку, и не улетела, когда Аная шагнула к ней.

— Пти! — радостно объявила дочка и потянулась к ней своей маленькой ручкой.

Птица отпрыгнула, но недалеко. Аная засмеялась и сделала ещё шаг. Птица снова отпрыгнула, подводя девочку ближе к дереву.

Я смотрела на это и чувствовала, как в груди нарастает странное напряжение. Что-то должно было сейчас произойти. Но страха не было, как и тревоги.

Ранс стоял рядом, положив руку мне на плечо и тоже ждал. Я знала, что он тоже это чувствует. Что-то важное происходило прямо на наших глазах. Что-то, что было предопределено задолго до нашего рождения.

Матрана смотрела на малышку. И улыбалась.

— Сильная будет, — сказала она. — Сильная хранительница.

Я вздрогнула.

— Хранительница чего?

Ранс тоже напрягся, шагнул вперёд, готовый в любой момент подхватить дочь.

Матрана усмехнулась как-то устало.

— Не страшись ты так, — сказала она, остро глянув своими цепкими глазами. — Это в её крови уже. Не придётся ей к той силе приноравливаться, как тебе. Она и так с ней сроднилась. С самого рождения.

Потом она кивнула на дерево.

— И земля ей отвечает. Не так как тебе, дитя, а как равной.

Я замерла, глядя, как Аная уже вплотную подходит к дереву. Птица вспорхнула на нижнюю ветку, и девочка потянулась к ней, вставая на цыпочки.

— Аная, — позвала я, но она не слышала.

Малышка дотянулась до ствола и коснулась его обеими ручками.

Я почувствовала это раньше, чем увидела. Земля под ногами дрогнула. Слабо, но вполне отчётливо. Словно глубоко под нами кто-то вздохнул. А потом я услышала треск.

— Аная! — я рванулась вперёд, но Ранс опередил меня.

Он подхватил дочь на руки за секунду до того, как сухое, мёртвое дерево взорвалось… зеленью. Кора лопалась с громким, сочным треском, и из-под неё, прямо на глазах, лезли вверх молодые, яркие побеги. Ветки, ещё минуту назад чёрные и хрупкие, наливались почками, они тоже лопались, выбрасывая наружу нежные, изумрудные листья.

Мы с мужем смотрели, не веря своим глазам.

Аная на руках у Ранса захлопала в ладоши и звонко, радостно засмеялась, словно понимала, что сделала что-то очень важное.

Позади нас тяжело выдохнула Матрана.

— Дождалась, — прошептала ведунья.

Я резко обернулась к ней.

Матрана стояла, опираясь на посох, но в её глазах больше не было усталости. Они сияли.

— Дитя, — сказала она, глядя на Анаю. — Моя маленькая хранительница. Ты сделала то, что я не смогла. Вернула жизнь туда, где её не было.

Она перевела взгляд на меня, потом на Ранса.

— Теперь я свободна. Наконец-то.

— Матрана... — начала я, но она покачала головой.

— Всё правильно. Теперь всё. Всё как и должно быть.

Она медленно подошла к нам, опираясь на свой посох. Остановилась прямо передо мной.

— Слушай своё сердце. Оно никогда тебя не обманет. И ничего не бойся. Ты сильнее, чем думаешь. Вы обе.

Потом повернулась к Рансу. Он всё ещё держал Анаю на руках, и малышка с любопытством разглядывала старуху, протягивая к ней пухлые пальчики.

— А ты, огнедышащий, — усмехнулась Матрана. — Храни их. Это твой долг. И твоя награда.

Ранс серьезно кивнул, и я увидела, как дрогнули его губы.

— Хранительница?

— Хранительница, — подтвердила Матрана. — Не бойся. Это не тяжкое бремя. Это дар.

Она коснулась щеки Анаи, и девочка засмеялась, ухватив её за палец.

— Спасибо тебе, дитя. Прощайте, — улыбнулась Матрана.

Я хотела что-то сказать в ответ, поблагодарить, но все слова застряли в горле. А она уже отступала назад, к стене, туда, где только что ожило дерево.

— Не ищите меня, — сказала она, и её голос звучал уже откуда-то издалека, словно из другого мира. — Я там, где мне и положено быть. Спасибо вам. За всё.

Она улыбнулась в последний раз… и растворилась в воздухе.

Белая птица, сидевшая на ветке ожившего дерева, вдруг встрепенулась, взлетела, сделала круг над нашими головами и устремилась в небо.

Я стояла, глядя на пустое место, где только что была ведунья, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Ранс обнял меня свободной рукой, прижимая к себе, и мы смотрели, как ветер шевелит молодую листву на дереве, которое столько лет было мёртвым.

Аная радостно щебетала что-то на своем языке, пытаясь поймать ветку, и смеялась, когда листья щекотали её маленькие ладошки.

— Мама, — сказала она вдруг ясно и отчётливо. — Дяй.

Я выдохнула, не зная, смеяться мне или плакать.

— Что она хочет? — не понял Ранс.

— Она хочет веточку, — перевела я.

Ранс осторожно отломил молодой побег и протянул дочери. Аная схватила его, повертела в руках и прижала к щеке, довольно зажмурившись.

Мы ещё какое-то время стояли во дворике, глядя на ожившее дерево, на небо, где растворилась белая птица и на этот мир, который наконец-то обрёл покой.

А потом Ранс взял меня за руку, и мы пошли к выходу.

— Домой? — спросил он.

— Домой, — ответила я.

Я обернулась в последний раз. Дворик был залит солнцем, дерево шумело молодой листвой, и мне показалось, что на ветке снова сидит белая птица, провожая нас долгим, понимающим взглядом.

Но когда я прищурилась, ветка была пуста.

Мы вышли за калитку, и Ранс снова обернулся драконом. Я забралась следом, бережно прижимая к себе дочь, и он взмыл в небо.

— Мама, — настойчиво затыкала пальчиком в облака Аная. — Пти, пти…

Я посмотрела вверх. Белое перышко кружилось в воздухе, подхваченное ветром, и таяло в лучах солнца.

Мы вернулись в замок, когда солнце уже клонилось к закату. Ранс опустился на землю, и уже хотел взять из моих рук сонную Анаю. Но малышка проснулась и завозилась, выгибаясь из моих рук на землю. В ее кулачке все еще была зажата зеленая ветка, что Ранс отломил от ожившего дерева.

— Ты хочешь её посадить? — спросила я, каким-то неведомым образом догадавшись.

Аная кивнула и выскользнула из моих рук на дорожку. Твёрдо ступая ножками по тёплым камням, она пересекла двор и остановилась под окнами нашей новой спальни.

Малышка присела на корточки и сунула ветку в землю. Просто воткнула, как палочку, даже ямку не выкопала.

— Ну, что ты, — я шагнула вперёд, чтобы поправить, объяснить, что так не сажают.

Но замерла на месте.

Ветка дрогнула. Кончик её вдруг налился силой, позеленел ярче, и из крошечных почек лопнули новые листья. Тонкие нити корней вырвались из основания и ушли в землю.

— Аная... — выдохнула я потрясенно.

Малышка захлопала в ладоши, засмеялась и, довольная, потопала к Рансу, который стоял чуть поодаль и смотрел на происходящее с выражением, в котором смешались гордость и благоговение.

Через неделю на месте тонкого прутика стоял саженец в мой рост. Молодой, крепкий, с блестящими зелеными листьями. Он тянулся к солнцу и, казалось, набирал силу с каждым часом. Я подходила к нему по утрам, трогала теплую кору и чувствовала, как от неё исходит то же спокойствие, что и от дерева в саду Матраны.

А ещё через месяц на месте саженца высилось дерево. Настоящее, сильное, с раскидистой кроной, под которой мы поставили скамью. Первыми её облюбовали мои ученики — теперь они сидели в тени и учили свои уроки, а Аная возилась на траве у корней, и о чём-то забавно шепталась с ветром.

Я не знала, как у неё это получалось. Не понимала и не пыталась понять. Вмешиваться не хотела, чувствовала, что нельзя, что у дочери свой путь, своя магия, и моя задача — не направлять, а просто быть рядом.

Каким-то образом Аная потом посадила такое же дерево и на моих землях, тех самых, что когда-то даровал король. Мы даже не сразу заметили, когда она это сделала. Просто однажды управляющий примчался с докладом, что на пустоши, где ничего не росло, вдруг появилось молодое дерево.

— Странное дело, ваша светлость, — чесал он затылок. — Вроде и не сажали, а оно стоит. Крепкое такое.

Я посмотрела на дочь, которая сидела у окна и рисовала что-то на восковой табличке.

— Пусть растет, — сказала я. — Это хороший знак.

Потом было ещё дерево. И ещё. Я перестала считать. Просто знала: там, где оно появляется, земля становится богаче и обильнее, а споры утихают сами собой.

Это были такие стражи нашей Анаи. С их помощью моя маленькая хранительница держала незримую руку на пульсе тех земель, которые нуждались в защите.

А я сосредоточилась на своём.

Школа разрослась. Теперь в ней учились не только дети из окрестных деревень, но и старшие ребята, которые захотели продолжать занятия. Мы открыли второй класс, и я с радостью передала младших одной из обученных мной девушек, чей отец был писарем.

Сама тепрь занималась с теми, кто готовился к торговле, к ремёслам, или просто хотел уметь больше, чем просто читать и писать.

Замок тоже отстроили. Наша новая спальня была светлее прежней, с большими окнами, выходящими на горы, и камином, у которого мы сидели долгими вечерами.

Угроза со стороны королевства исчезла. Старый король, оправившись от болезни, взял власть железной рукой и правил твёрдо, но без жестокости. О принце никто более не вспоминал, его имя затянулось пылью забвения. И люди постепенно перестали бояться завтрашнего дня.

Проклятие рассеялось. Я чувствовала это по земле, она больше не стонала, не сжималась в судорогах. А дышала ровно и спокойно, как и положено земле, на которой живут люди, не знающие страха.

Тайны богов... я не хотела в них копаться. Пусть остаются там, где им и положено быть — в легендах, в старых книгах, в памяти тех, кто живёт дольше человеческого века. Мне было достаточно того, что боги наконец перестали вмешиваться в нашу жизнь. Что небеса не мечут стрел, не насылают болезней, не шепчут злые советы в уши тем, кто жаждет власти.

Мы сами. Со всем остальным мы справимся сами.

— О чём задумалась? — Ранс подошёл сзади, обнял, положив подбородок на мою макушку.

Я смотрела во двор, где Аная возилась под деревом, выкладывая из камешков какие-то узоры. Птицы не боялись её, сидели на ветках, перекликались, и казалось, что они о чём-то говорят с моей маленькой девочкой.

— О том, как всё хорошо, — ответила я. — О том, что мы справились.

— Ещё только начало, — усмехнулся он. — У нас впереди целая жизнь.

— Вот именно, — я откинула голову ему на плечо, чувствуя, как его сильные руки смыкаются на моей талии. — Целая жизнь.