Глава 45

Я был женат, Даша не первая у меня, но именно с ней я понял, что такое любить. По-настоящему и на разрыв. Когда я узнал, что они с Валерой не вернулись, то понял, что ее больше нет. Нет моего Воробья, и я не знаю, как не сдох тогда, мне казалось, у меня остановится сердце. Я сломал этой девочке жизнь, я знаю. И ее сестру не спасли, и нашего нерожденного ребенка, еще и Валерка попал под замес. Кажется, все гибнут из-за меня, а мой крест – жить с этим, и я был даже рад, что погрузился во тьму, потому что не мог видеть самого себя после этого. Я ждал конца, клянусь, каждый божий день я надеялся, что все закончится, но Ганс и Брандо стояли по обе стороны и крепко держали меня за плечи. Они не давали загнуться, и тогда я понял, что Прайд – это все же не пустой звук. Это моя семья, и парни мне помогали. Даже тогда, когда я уже сам этого не хотел. А потом Ганс уже плюнул и начал искать мне сиделку. Хоть кого-то, кто выдержит меня и не будет подпускать к бритве. Она была очередной. Пришла и молча стояла. Долго, а у меня трещали нервы. Особенно когда услышал, что приперлась с дитем. С ребенком, который у меня не родился, но которого я хотел. И все было зря, простить можно кого угодно, но только не себя, а потом я услышал, как малыш заговорил. И она подошла ко мне. Взяла мою руку и приложила к своему лицу. Я вдохнул запах вишни, сердце забилось чаще, тело задрожало, я не мог поверить как… А потом она заговорила – и я услышал Дашу. Мою Дашу. Она вернулась, когда я уже и не надеялся ее найти живой. Моя девочка пришла в этот дом после всего, что я делал с ней, и она познакомила меня с сыном. Маленьким Львенком, который первое время даже не шел ко мне на руки, но громко бегал по дому. И в моей тьме появился лучик надежды. Надежды на то, что я не совсем уже падший и что у меня вся жизнь на то, чтобы вымолить ее прощение. *** Что делать тогда, когда хочешь построить заново на руинах? Правильно, для начала прибраться. Вот так и мы кирпич за кирпичом складываем наши обиды и строим новое. Теперь уже как настоящая семья. Осторожно, не спеша, медленно. Савелий ничего не видит, но для меня это не имеет никакого значения. Главное, он жив, и я не опускаю руки. Я должна быть сильной ради него – и ради сына тоже. Мы пробуем. Одна, две, три операции подряд – и нет результата. И когда я реву на ступеньках дома, не показывая слез Крутому, он подходит и сам приобнимает меня. – Даша, не плачь. – Мы будем пытаться еще! Ты начнешь видеть! Савелий крепко прижимает меня к себе и целует в губы, гладит по щеке. – Моя упрямая девочка. У кого ты этому научилась? – У тебя. Если есть хоть один шанс – он твой, слышишь?! – Не любишь слепого старого крота, правда? – Люблю. И ты не старый! – Поломанный. – Мне плевать, и ты ходишь, ты не инвалид! Савва, я просто хочу, чтобы ты видел, как растет сын. И меня. Меня тоже видел. – Я и так вижу тебя, любимая. Ты стала краше после родов. Я слышу это в твоем голосе. Даша, ты стала совсем взрослой, и ты стала моей женой, а значит, ты больше не слабая. Ты моя, Воробушек. Усмехаюсь и обнимаю Савелия в ответ. Я понятия не имею, каково ему теперь. – Это страшно – ничего не видеть? Когда темно все время. – Теперь нет. Ты и Лева – два моих спутника, так что все нормально. Мне теперь светло, – усмехается, но я знаю, что Савелию тяжело, хоть он и не показывает этого ради нас со Львом. Алиса уже тоже в городе. Я забрала ее, она захотела жить в той квартире, которую тогда подарил мне Крутой, а еще… еще я приезжаю в клуб с Савелием и вижу там всех наших. На меня, конечно, смотрят сначала как на призрака, но после мы распутываем эту паутину. Я жива, Ганс крепко меня обнимает, а я тихонько благодарю его за то, что он остался верным другу и не бросил его в беде. Не бросил тогда, когда меня не было рядом, когда Крутой сам уже опускал руки. И все теперь хорошо. Не так, как раньше, по-новому, но все равно. Мы вместе остаемся – это главное. Валера тоже приезжает, и хоть он побаивается реакции Крутого, но Савелий крепко обнимает его. Он нас спас тогда. Без Чародея бы ничего не вышло ни тогда, ни сейчас. В клубе я встречаю Лешу, он здорово подрос за эти два года. И, увидев меня, он подходит и молча меня обнимает. Мы с Савелием предлагаем ему снова жить с нами, и Леша соглашается. Он наш старший сын – это неизменно, и он всегда им был для нас. А еще спустя три месяца мы узнаем, что девочка по имени Мила мелькала в окрестностях города. И кажется, это та самая малышка, которую родной отец хотел продать. Она жива, а это значит, что еще есть шанс и мы продолжим поиски. Савелий и святой (священник, друг Прайда) – Зачем ты пришел ко мне, Савелий? – Не знаю. Исповедаться – или как это называют по-вашему. Можно? – Конечно. Говори. Я слушаю. – С чего обычно начинают? Я не был в церкви лет двадцать. – Расскажи, о чем твоя боль. Сюда никто просто так не приходит. Мы же друзья. Воспринимай меня просто как духовного наставника. Все, что здесь будет сказано, останется здесь. Тебя что-то тревожит? – Да. – Что именно? – Прошлое. Будущее. Нынешнее. – Как твое состояние здоровья? – Не овощ – и на том спасибо. – А зрение? – Без изменений. Я живу во мраке. – Что врачи говорят? – Что я слепой как крот. – Есть шансы? – Думаю, нет. Поздно уже. Ничего, это мое наказание. – Твой крест? – Можно и так сказать. – А в чем он заключается? – Я делал больно той, которую люблю. Наказывал ее тогда, когда надо было слушать. И это… это сжирает теперь меня. Ощущение такое, будто я горю, понимаешь? Каждую минуту. Меня выворачивает, и мне так плохо, что уже ничто не помогает. Ничто. – Попроси прощения. – Она не простит. Уже слишком поздно. – А ты попробуй. Все имеют второй шанс, бог прощает, и жена простит. Ты молчишь. О чем думаешь? – Я не знаю, как мне жить теперь с этим. Порой мне кажется, что даже хорошо, что я ничего не вижу. Мне так даже самому проще. Я прячусь за этим, не вижу себя. Не вижу своих глаз, своих рук. Мне так проще убежать, не знать, не думать о том, что все могло быть иначе. – А если бы Даша тебя простила? По-настоящему? У вас ведь уже общий ребенок. У тебя уже сын есть, Савелий. Разве не для этого нужно бороться? Не опускай руки. Уныние – это грех большой. – Я думаю, ей будет проще без меня. – Но она же к тебе вернулась сама. Сам понимаешь, в каком ты состоянии, не каждая решится тягаться, хм… – С калекой. – Да, именно так. Но Даша ведь сама пришла и осталась, насколько я знаю. Не опускай руки. Проси у бога прощения, проси у жены. Бог милостив, простит тебя. – Если бы все было так просто. – А так оно и есть, и знаешь что? Я думаю, пока ты сам себя не простишь, зрение твое не вернется. Хоть всех врачей обойдите, ты сам это делаешь с собой. Сам себя наказываешь. Не надо так, Савелий. Сын твой хочет, чтобы отец зрячим был, жена хочет здорового мужа. Прости себя, остальное приложится. Я теряюсь, чувствую себя самым слабым существом на свете, и мне хочется орать в голос оттого, что я теперь такой немощный и слабый, и хуже всего то, что я не могу помогать Даше с ребенком.Выхожу из церкви. Ганс в машине ждёт. Я слабо ориентируюсь на улице, трость не очень помогает, ведь потерять зрение в сорок – не то же самое, что родиться слепым. Нянька из меня так себе, все, что могу, – прижимать сына к себе, разговаривать с ним, пытаться играть. В темноте. Полной. Я раньше ночей не боялся, а теперь хочу открыть глаза, посмотреть на сына, на жену, моргаю – и ничего. Ни хуя не происходит. Вот и оно. Мое наказание. И пожалуй, это будет похуже, чем самая строгая зона.