Глава 26

Тина.

Просыпаюсь на рассвете под пение птиц, долго лежу с закрытыми глазами, наслаждаюсь моментом. Так хорошо мне давно уже не было, так спокойно и как-то… тихо. Из сладкого марева не хочется выныривать. Можно плавать в этом сладком сиропе вечность? Не знаю, но очень хочется, чтобы так продолжалось как можно дольше.

Птицы поют настойчиво, звук их песен разрушает остатки сна. Распахиваю глаза, смотрю на светлеющее небо, кутаюсь в пушистый плед, но утренняя прохлада пронизывает до костей, оседает на коже туманом, проникает в поры, бодрит.

Спать уже не хочется. Оглядываюсь. На столе остатки вчерашнего застолья. Хватаю с тарелки бутерброд, поглощаю жадно, смотрю на небо.

Телефон звонит, и резкая мелодия заставляет вздрогнуть. Ёжусь, смотрю на экран, давлюсь хлебом.

Врач отца, Сергей Иванович, не звонит мне по пустякам. Значит, что-то серьёзное случилось. Что-то с папой – иначе зачем бы он тревожил меня в такую рань?

Сердце падает, приземляется в районе пяток. Я боюсь страшных вестей, от одной мысли о них дурно становится, подмышки покалывает и ладони леденеют.

Набираюсь сил, принимаю звонок, но из-за шума в ушах почти ничего не слышу. Сергею Ивановичу приходится трижды повторить своё приветствие, чтобы достучаться до моего разорванного в панике сознания:

– Тина Романовна, вы слышите меня? – почти орёт всегда спокойный Сергей Иванович, и я наконец прихожу в себя.

– Да-да, слышу, – голос мой тихий и безжизненный. Я боюсь плохих новостей.

Вдруг с папой что-то страшное случилось? Непоправимое?

Пусть я давно знаю про его диагноз. Давно смирилась с ним, приготовилась к самому худшему. Но разве можно с этим до конца свыкнуться?

– Что с ним? – меня трясёт в ознобе, руки дрожат. Пальцы так сильно обхватывают трубку, что слышу треск пластикового корпуса, который вот-вот пойдёт трещинами. Но я цепляюсь в него, как в единственную опору.

– Тина Романовна, помните мы говорили с вами об альтернативных способах лечения? – Сергей Иванович уставший, ему тяжело говорить со мной, но я благодарна ему за этот звонок, пусть и на рассвете.

Несколько месяцев назад мы с ним обсуждали варианты лечения отца. Были совсем бредовые, но я хваталась за каждую, даже самую тонкую, соломинку. Сергей Иванович долго и нудно рассказывал о лечении в других странах, но случай у отца сложный и запущенный – папа до последнего не хотел идти в больницу, потому мы потеряли очень много времени. Катастрофически много.

Но совсем недавно Сергей Иванович намекнул, что есть надежда. Крошечный шанс, за который можно схватиться, хотя и нет никаких гарантий.

Я так ждала его звонка, так надеялась, что всё получится, и сейчас немного ошарашена его словами. Будто что-то желанное закопали в землю, а спустя долгое время протягивают лопатку и предлагают вырыть ямку и найти свой подарок. Самую желанную в мире вещь.

– Я помню, – подаюсь вперёд, а взгляд фокусируется на серой птице, парящей вдалеке в небе. – Есть какие-то новости?

Голос подводит, мне кругом чудится страшное. Вдруг сейчас Сергей Иванович скажет, что, несмотря ни на что, поздно? Но он удивляет:

– Пришёл ответ из клиники, Романа Егоровича могут принять на лечение.

Что-то большое и светлое взрывается миллионом искр. Грудь обжигает, высекает слёзы из глаз. Они горячие, текут по щекам, повышают градус эмоций. Задыхаюсь надеждой, выплёвываю её кашлем. Мне больно дышать, страшно поверить, что у папы – самого родного и близкого моего человека – есть шанс поправиться.

Сергей Иванович ждёт моей реакции, и я мычу в трубку что-то нечленораздельное, но определённо радостное.

– Приезжайте, Тина Романовна, ко мне как можно скорее. Обсудим все детали. И да, не забывайте, что для этого нужно очень много денег.

Вешает трубку, и я готова лететь вперёд, только вдруг вспоминаю, что Кирилл не велел никуда уходить. Это может быть опасно!

Только что мне делать, когда на кону жизнь отца?

Кладу на место надкусанный бутерброд, подскакиваю на ноги. Кутаясь в плед, хожу по маленькой террасе, пересекаю её вдоль и поперёк за считанные секунды. Мне не хватает места, я спускаюсь по ступенькам и прохожу в сад.

Надо ехать в больницу, время не ждёт. Сергей Иванович сказал, что это срочно, нельзя терять драгоценные минуты. Но есть Кирилл, который просил не делать глупостей…

Меня разрывает на части от желания бросить всё и нестись на всех парах в больницу, поговорить с онкологом отца, и невозможностью это сделать. Я не хочу подводить Кирилла, создавать ему лишние проблемы, но и бросить отца без надежды на спасение не имею права. А-а-а, голова сейчас взорвётся!

Я брожу между деревьев, глажу шероховатую кору, смотрю в небо. Может быть, там я найду ответы на свои вопросы? Возможно, хоть кто-то скажет, что мне делать? Как поступить, чтобы никому не было плохо, чтобы никто не пострадал?

Алиев, я не знаю тебя, но ужасно ненавижу. Так и знай.

Телефон углом впивается в ладонь, оставляет след на коже – глубокую выемку, которая не исчезает даже после массажа. Я почти ничего не чувствую, просто хожу от дерева к дереву, срываю листочки, делаю из них «рыбьи кости», и скоро их под ногами собирается с десяток.

Позвонить Кириллу? Спросить совета? Но он скажет, чтобы сидела на месте и не высовывалась. Ай, с ума сейчас сойду.

Не придумав, как лучше поступить, звоню отцу. Хочу услышать его голос, убедиться, что он – всё ещё часть моей реальности. Папа снимает трубку почти сразу, и по ощущениям бодр и весел, хоть и задыхается немного, словно с час бегал и только-только остановился.

– Пап, как ты?

Я натягиваю на лицо улыбку, пусть он не может её видеть. Так голос звучит веселее.

– Отлично, – посмеивается и долго рассказывает, какой выгодный контракт вот-вот получит, а ещё просит беречь себя.

– Я берегу, папа, очень берегу, – заверяю и это почти правда.

Я прислоняюсь спиной к дереву, смотрю на выходящую из дома Машу. Её волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо спокойное и умиротворённое, движения плавные, а на губах лёгкая улыбка. Приятная она женщина всё-таки, нравится мне.

– Скоро увидимся, – обещает папа, а я молча киваю и закусываю нижнюю губу. – Сейчас только с тендером развяжусь, всё время свободное отнимает, и соберёмся на шашлыки. Давненько не было у нас таких семейных посиделок.

– И Кирилла пригласим? – улыбаюсь, а папа держит паузу в лучших театральных традициях. – А что, он же тебе зять?

– И то верно, – в трубке раздаётся короткий смешок, полный иронии. – Как у вас с ним? Не ссоритесь?

– Некогда, – проглатываю правду, которая отцу ни в каком виде сейчас не нужна. – Кирилл… он нормальный. Господи, никогда не думала, что такое скажу, но он мне нравится.

– А ты ему?

– Даже слишком…

От папы у меня никогда не было секретов, я не умею таиться от него. Отец так выстроил наши отношения, что всегда на первом месте была искренность. «Лучше она ко мне придёт и обо всём расскажет, чем будет ныкаться по плохим компаниям», – любил он повторять время от времени.

– В конце концов, ничего плохого не будет, если из этой авантюры получится настоящая семья, – замечает отец, тяжело вздыхая. – Из какого только сора не вырастает симпатия и любовь.

– Скажешь тоже, – почему-то смущаюсь, но папа просит не обижаться на сентиментального старого дурака и прощается. – Надо бежать, процедур ещё целый вагон.

– Процедур? – настораживаюсь.

– Кхм… в смысле юридических. Бумаги надо просмотреть, договоры изучить. Сама понимаешь.

– Папа?..

– Дочь! – напускает в голос строгости. – Не отвлекай меня, не надо.

И вешает трубку, а у меня стойкое ощущение, что все вокруг что-то скрывают, одна я не в курсе.

Решение ехать в больницу после разговора с отцом только крепнет. В конце концов, если я буду осторожна и неприметна, ничего не случится. Я умею быть незаметной.

Но блин… мне никак не удаётся переступить через просьбу Кирилла. Скусываю тонкую плёнку с обветренных губ, морщусь от слабого укола боли, сжимаю виски, сдавливаю. По примеру Кирилла, надавливаю пальцами на переносицу и это дивным образом помогает успокоиться и найти какое-то равновесие.

Маша замечает меня, улыбается шире, рукой взмахивает, к себе подзывая.

– Мы толком вчера не поговорили, ты так быстро уснула, – Маша держит в руках пустую тарелку, смотрит на меня ласково. – Тебя что-то беспокоит? Если хочешь, могу выслушать.

Руки покрываются мурашками, хотя воздух заметно прогрелся, мне всё равно холодно. Готова ли я к откровенности? Довериться почти незнакомой женщине? Не знаю.

– Давайте я вам лучше помогу со стола убрать, – быстро собираю тарелки в аккуратную стопку, заношу в дом. Внутри пахнет чистотой, высушенным на солнце бельём и чайным листом.

Складываю посуду в мойку, спросив взглядом разрешения, открываю воду, подставляю руки и принимаюсь за простую и понятную работу. Маша присаживается за стол у окна, подпирает кулаком подбородок и смотрит на меня. Её проницательный взгляд не даёт расслабиться ни на минуту – меня исследуют, препарируют, раскладывают на молекулы. Ловлю статную фигуру Маши краем глаза, и становится неловко. Будто под рентген встала, и сейчас всё моё нутро, как на ладони.

У меня немного опыта общения со взрослыми мудрыми женщинами, как и вообще с женщинами. Мамы не помню, бабушки или тётушек никогда не было, а жёны папиных партнёров всегда казались скучными и заносчивыми, все заботы которых – сплетни да бриллианты.

– Ты очень красивая девочка, – Маша протирает мягкой тряпочкой и без того чистый стол, поглядывая на меня. – Кириллу повезло такую красавицу заполучить.

– Думаете, для Кирилла Раевского заполучить хоть какую-то красавицу – большая проблема? – улыбаясь, вспоминаю мужа, и тепло в груди разливается.

Опасное ощущение, но ничего не могу с ним поделать.

– Скажем, не всякая красавица захотела бы быть с ним, – в её словах много скрытых смыслов, часть из которых я понимаю. – Ты, наверное, очень смелая девочка. Либо у тебя не было выбора.

– Какое тонкое замечание, – с губ срывается лёгкий смешок. Маша действительно очень проницательная, никуда не спрятаться.

– Кирюша – тяжёлый мальчик, – Маша грузно садится на стул, разравнивает складки на тряпочке, смотрит в окно.

– Мужчина он ещё более тяжёлый, – пожимаю плечами и выключаю воду.

Кирилл – слишком сложный, а ещё его фамилия, память об отце и кровавый след, который Олег Раевский оставил за собой в наследство сыновьям, – всё это не для каждой. Я ведь сама никогда бы по доброй воле не связалась с ним, но уж как вышло, теперь поздно.

Обо всём этом молчу. Эта информация и подробности нашего брака не для чужих ушей.

– Я Кирилла с рождения знаю. Когда-то он был мягким мальчиком, – в голосе проскальзывает нежность. – Сейчас в это очень трудно поверить, но Кирилл не всегда был таким жёстким.

– Я верю, – вспоминаю следы на его спине и рассказы про его отца и его методы воспитания.

– Он добр к тебе?

Не знаю, почему эту, в сущности, чужую женщину вообще волнуют такие моменты, но я киваю. Да, ко мне Кирилл добр, хоть в большинстве своём закрыт в своей раковине, закован в броню, через которую пробиваются только плотское желание, страсть и забота. Но, как мне кажется, для Кирилла уже этого – много.

– У меня был сын, – говорит вдруг Маша, и взгляд её направлен внутрь себя. – Хороший был мальчик, мой Славик.

Был? Неужели?..

– Ему было всего девятнадцать, когда он решил, что очень крутой, способный свернуть горы. Он… связался с плохой компанией.

Обычно с этого начинаются самые болезненные истории. Я задерживаю дыхание, слушаю.

– Они закладки какие-то искали, наркотики, – поясняет Маша. – Мой Славик был наивным дурачком, его подсадили на эту гадость. Я боролась, почти всё продала, чтобы его из этого дурмана вытащить: квартиру, машину мужа, дачу. Всё, но… не помогало. Ничегошеньки не помогало, – Маша тяжело вздыхает, украдкой вытирает слёзы. – Кирилл узнал о моём горе, он пытался помочь. Так много сделал, – во взгляде туманная поволока, а в уголках глаз слёзы. – Я никогда не забуду, что Кирилл пытался, но, наверное, было слишком поздно…

Маша всхлипывает, как-то очень по-детски, барабанит пальцами по столу. Мне хочется её обнять, но и прикоснуться к человеку, нырнувшему в своё горе, страшно.

– Кирилл мне, как сын. Я очень его люблю.

Молчу. Кажется, скажу хоть слово, разрыдаюсь. Так жалко ту женщину, которая изо всех сил боролась за своего ребёнка, зная, что надежды почти нет.

– Кирилл – хороший, – говорю, а Маша улыбается.

В конце концов, протираю насухо посуду, убираю тарелки в шкаф, а сердце в груди больно колет. Ехать или нет?

В итоге решаю, что позвоню Сергею Ивановичу, не буду ехать. Сошлюсь на недомогание – на что угодно, придумаю байку, – но настою на заочной беседе. Зачем нам видеться? Я и по телефону могу выслушать, в конце концов, не тайны Пентагона будем обсуждать.

Доктор снимает трубку далеко не с первого раза. Он немного раздражён, и мне странно слышать его таким – взвинченным и нервным. Но его работа – тяжёлая, потому имеет право. Просто удивительно немного.

– Вы уже подъехали? – едва ли не рявкает в трубку, чем окончательно выбивает меня из колеи.

– Эм… нет, у меня тут очень срочные дела организовались, – присаживаюсь на низкий парапет, вытягиваю к солнцу ноги и прислоняюсь спиной к прохладному кирпичу стены дома. – Мы могли бы обсудить детали по телефону? Сейчас?

– Тина Романовна, разве вы не понимаете, что от вас зависит лечение Романа Егоровича? – давит Сергей Иванович, и мне его тон нравится всё меньше.

– Оно в первую очередь зависит от врачей той клиники, которая дала вам ответ, – меня порядком удивляет такое наше общение. – И я не понимаю, почему вы тратите время на лишние разговоры.

Сергей Иванович молчит, будто специально тянет время, а в трубке только его тяжёлое дыхание.

– Сергей Иванович, в чём проблема?

– Это не телефонный разговор, – упирается. – Если вам безразлично здоровье Романа Егоровича, тогда не будем тратить время друг друга.

Вообще обалдел? В смысле мне безразлично?

– Я всего лишь хочу, чтобы вы сейчас, без лишней философии, сообщили мне всё, что написано в ответе. Если не можете прочесть, перешлите мне на электронную почту, я переводчик, сама прочитаю, – раздражаюсь, а в трубке что-то щёлкает, словно какой-то прибор параллельно работает.

Какой странный звук…

Странный и знакомый. Но где я слышала его уже? Где, блин?

Ответ загорается лампочкой в голове.

Мать честная! Это же прослушка!

Я прерываю звонок резко, не прощаясь. Будто ядовитую змею, которая вот-вот укусит, отбрасываю в сторону телефон, опасливо озираюсь по сторонам, словно в каждом углу может прятаться по врагу. Но никого нет, только нега тишина летнего двора и шелест листвы.

Кирилл сказал, что здесь мне ничего не угрожает, вот только кому-то нужно меня достать. Сделать всё, чтобы попалась, оказалась в хищных лапах и не смогла уже оттуда выбраться.

Когда-то отец устанавливал на все телефоны прослушку – был у него такой период в жизни, когда всё было сложно, а очередная война выматывала и забирала все ресурсы. Тогда постоянно щёлкало в трубке. За год я сменила несколько телефонов, и в каждом щёлкало.

Это звук я никогда не забуду, из меня это не вытравить. Кирилл любит повторять, что он – сын своего отца, но и я дочь Архипова и многое за жизнь видела, как бы папа меня не ограждал.

Я отхожу подальше, к плиточной тропинке от ворот к дому. Бросаю телефон на землю, давлю его ногой, разбиваю в крошку. Уничтожаю, не оставляя следов. Не знаю, с чьей стороны щёлкало – моей или Сергея Ивановича, но его настойчивость и упорное желание видеть меня, наводит на мысль, что с онкологом не всё так просто.

Телефон разлетается на десятки кусочков, становится горкой бесполезного хлама. Я собираю его в ладони, уношу дальше в сад, бросаю под старым деревом. Несколько движений, за которые я сгребаю землю, пачкая руки, но закапываю испорченный аппарат, уничтожив перед этим все важные части.

Я суечусь и много лишнего делаю, но мне необходимо выплеснуть лишнюю энергию, вылить куда-то злость. Ярость и очередное разочарование в людях.

Меня трясёт. Колотит изнутри, и лишь один вопрос: неужели Сергею Ивановичу мало денег? То, что он каким-то боком во всё это замешан, понимаю без лишних доводов. Я некоторое время знакома с этим человеком, и никогда он не был таким сложным и напористым. А тут словно подменили. Будто Сергея Ивановича кто-то заставлял напирать на меня. Кому-то очень нужно было, чтобы я в клинику приехала и как можно скорее.

Страшная мысль пронзает насквозь, заставляет замереть.

Может быть, нет никакого ответа из немецкой клиники? Может быть, всё это – части хитрого плана, и надежда, так щедро мне подаренная, – просто часть чьего-то плана? Жестокого и беспощадного? Господи, сердце леденеет от одной только мысли, что кто-то может так со мной шутить. Шутить с жизнью дорогого мне человека.

Нет уж! Я могу быть какой угодно дурочкой, но в критических ситуациях мои мозги работают прекрасно, а чувство самосохранения не даёт наделать глупостей. В конце концов, Роман Егорович Архипов не зря столько лет угрохал на моё воспитание, научил кое-чему.

Спасибо за уроки, папа.

Все важные номера телефонов я помню наизусть. У меня хорошая память не только на иностранные слова, но и на цифры. Сейчас мне нужен аппарат, в трубке которого ничего не щёлкает.

Вбегаю в дом, вытирая испачканные в земле руки о юбку – плевать. Маша возится у плиты, что-то тихо напевая себе под нос, я обнимаю её за плечи. Просто испытываю такой порыв и ничего не хочу менять. Делаю, что сердце подсказывает, а добрая женщина тихонько охает и смеётся.

– Что ты, девочка? Случилось что-то?

Она, встревоженная, поддевает мой подбородок пальцами, вглядывается в глаза. Они наверняка горят от переполняющих меня эмоций. Адреналин хлещет по венам, заставляет двигаться почище ядовитого наркотика.

– Маша, мне нужен телефон. Любой. Позвонить.

Маша кивает, словно готова была к такому раскладу. Уходит вглубь дома, чем-то в его недрах гремит и возвращается через несколько минут с простенькой Нокией, которой лет больше, чем мне.

– Чистый аппарат, держи.

– А вы намного сложнее, чем сразу показалось.

– Я пятнадцать лет работала на Олега Раевского, – вместо объяснений, и этих слов достаточно, чтобы Маша стала «своей» целиком и полностью.

Не уходя в другую комнату, потому что не от кого тут прятаться, я набираю сообщение Ире. Если нас обложили со всех сторон, она, как моя единственная здравомыслящая подруга, тоже под угрозой.

«Погода нынче прекрасная, только дождь собирается и скоро будет гроза».

Это наш с Ирой столетний шифр. Совершенно бредовая фраза, но она значит очень много. Для нас с ней.

Значит, надо быть осторожной, значит, я в порядке, но может случиться что-то неприятное.

«У меня есть зонт и резиновые сапоги. Выплывем!»

Нос щиплет от осознания, что моя лучшая подруга ничего не забыла. Когда-то мы придумали с ней этот нехитрый способ обменяться предупредительными сообщениями и вот, как бы это не было дерьмово, он пригодился. К сожалению.

Я знаю, сейчас Ира будет осторожной – я предупредила её, можно не волноваться.

Перебираю в голове всех, кто может пострадать.

Иру в курсе и будет осторожной.

Катя в больнице – её охрана надежнее любой другой, за вторую свою лучшую подругу я могу не волноваться.

Папа, но он в плотном кольце охраны занят своими важными делами, его беспокоить пока не буду.

Кирилл…

– Если что-то случилось, позвони ему, – Маша такая проницательная, что мне даже боязно немного. – Или хочешь, я позвоню?

Качаю головой, по памяти набираю цифры и очень надеюсь, что Кирилл возьмёт трубку, но в телефоне длинные гудки. Беспомощно смотрю на Машу, а она достаёт из кармана почти такой же аппарат, на корпусе несколько плюх скотча, и, нахмурившись, набирает номер моего мужа.

– Он сбросил, – разводит руками Маша, а я понимаю, что до Кирилла мне сейчас не дозвониться. Это очень плохо, потому что, если вспомнить время нашего с Сергеем Ивановичем разговора, те, кто установил прослушку, успели прощупать адрес.

Скоро тут могут быть гости, и это не закончится ничем хорошим.

– Маша, нам надо уходить. Срочно!