Глава 45

Стеша

— Я свою работу ни на что не променяю. Такого начальника еще поискать! — пухленькая брюнетка лет тридцати пяти с аппетитом поедает тарталетки, до того активно работая челюстью, что будь на ее месте я, мои щеки наверняка свело бы судорогой. — Это ж не мужик, это клад! Так что я вам, Стефания даже завидую. Только не подумайте чего дурного, у меня муж и двое детей.

Марина смеется, с опозданием поднося к розовым губам салфетку, и стоит недожеванному кусочку красной рыбы приземлиться на ножку моего бокала, хохочет еще заливистей. Господи, я здесь умру! Мало того, что никакого обещанного дыма и кромешной темноты, так еще и отсутствие всякой культуры питания у гостей!

— Прости, — хорошо хоть протирает сама, слегка покраснев за этот досадный конфуз! — Обычно я так себя не веду, но мы третьего ждем, — свободное платье руками на талии поглаживает, и переходит на шепот, — и я вечно голодная! Пятый месяц, а я уже десять килограмм набрала.

Счастливая. Ради такого дела не грех талией пожертвовать. Да и впросак попасть не так страшно… Беременным и не такое прощают.

— Мне Григорий Юрьевич разрешает три раза в день на перекус отлучаться. Вроде мужик, а понимающий! Не то что мой. Муж меня ещё в сентябре бомбовозом прозвал! Можно подумать я только для себя стараюсь, когда за двоих ем! Знаете, — удовлетворенно вздохнув, сотрудница Полонского на спинку стула откидывается, — я, пожалуй, попрошу вам бокал заменить.

— Зачем?

— Ну, как сказать… — да уж как-нибудь! А то от этой странной улыбочки мне не по себе.

— В общем, понимаю я вас. У меня мама один в один как вы, — она доверительно мне семейную тайну открывает, а я принимаюсь лицо ладошкой обмахивать. До того жарко от такого внезапного разоблачения! Как только догадалась? Может, заметила, как мы с Гришей тут кругаля наматывали? Или двери… Нет, он меня к дверным ручкам точно не подпускал.

— Да вы не стесняйтесь. Подумаешь, брезгливая! В местах общепита это даже нормально. А то кто их знает, как они эту посуду моют и моют ли, вообще! Может, еще и в тарелки плюют, дураков ведь на свете предостаточно!

Фух… Вот оно что. Наверное, видела, как я приборы салфеткой для верности протерла, а прежде чем к еде приступить, антибактериальный гель на ладошку бухнула.

— Сейчас сама схожу, а то в этой суматохе обслугу не дозовешься.

И ведь права. Гости как с цепи сорвались. Пару часов в тарелках поковырялись, интеллигенцию из себя корча, а теперь вон, в пляс пошли! И едят между делом, когда запас энергии к концу подходит, и пьют прямо в танце, то и дело музыку своим вскриком заглушая, стоит случайно спиртным выглаженные костюмы обдать. Счастливые. Я вот только под столом ногами постукиваю, никак не решаясь к весельчакам этим присоединиться. Хотя Гриша уже несколько раз меня звал, да и знакомая новая, может, и в интересном положении, а сидеть, словно статуя, не готова.

— Минутку, Стефания! Сейчас я все улажу.

— Да уж сидите, — за руку ее брать не рискну, а вот плеча коснуться, это пожалуйста. Платье у нее явно чистое. — Я все равно в уборную собиралась.

А то уже на рекорд пошла! А мне все эти достижения тяжело даются, пусть и не забываю раз в час из сумочки заветный тюбик доставать. С водой ведь все эти новомодные изобретения не сравнятся! Так что на обратном пути сама и поменяю, чтоб беременную не гонять. Пусть она и довольно активная, а все-таки отдохнуть для неё лишним не будет. Да и Полонскому о себе напомнить не помешает. Что-то они с Некрасовым больно часто рюмками ударяются! Хотя… Я же решала — я не мегера. Пьет и ладно, праздник как-никак!

Встаю из-за стола, жестом Грише, что с женихом болтает, на выход указываю и губами одними сообщаю, что скоро вернусь. Не ребенок же, чего со мной нянчиться? Тем более что сейчас мои похождения никому странными не покажутся: как еще до туалета добраться, если не в обход, когда столы пустуют, а люди, как сумасшедшие под попсовые песни в конвульсиях бьются? До того завелись, что даже в очереди стоять не приходится, все кабинки пустые! И раковины, боже… Так и манят меня своим блеском. Без раздумий бумажными полотенцами запасаюсь и ловко одним из них вентиль откручиваю. Блаженство…

— Как чувствовал, что рано или поздно, ты сорвешься.

И, к моему великому сожалению, длится оно недолго. Ведь получать удовольствие от осознания, что ароматная пена смывает с моих горемычных ладошек накопившуюся грязь, под насмешливым взором Зайцева мне никогда не удавалось!

— Прям дежавю, Стеш. Не находишь?

Пьяный, что ли? Какое к чертям дежавю?

— Ты, черное платье и дискотека… Как в тот день, когда я впервые тебя увидел.

Точно пьян. В стельку. Вон, к кафельной стене привалился и все никак не может в карман рукой попасть. Покачивается из стороны в сторону и глаз от моей груди не отводит. Даже прикрыться хочется, до того его сальный взгляд неприятен.

Ну вот, помыла руки называется!

— Это не дежавю, Боря. Это водка тебе по шарам дала, — злюсь, что ритуал из-за него свернуть придется, и воду нехотя закрываю. — И на старый ДК этот ресторан совсем непохож.

— А вот ты один в один та прежняя Стеша, в которую я влюбился без памяти. Да и при чем тут водка? Я вино пил. Мне и без водки, Стеш… — Зайцев кулак к груди своей подносит и, губы поджав, с каким-то болезненным вздохом несколько раз себя по ней бьет. Чего это он?

Господи, да даже знать не хочу! Сбрендил, и черт с ним! Мне собственного сумасшествия хватает, чтоб еще и чужим любоваться. Да и у него одна преданная зрительница уже есть, вот ей пусть и плачется!

— Красивая ты какая. Как будто и не было этих лет! — а он, похоже, и думать о невесте забыл. Нетвердой походкой ко мне направляется, а стоит мне назад отступить, тормозит, пальцы в замок смыкая на своей лысине. Не хочет же он…

— Скучаю я по тебе. Даже по этой чертовой белизне скучаю!

Что-то до боли знакомое в его взгляде улавливаю и на какой-то краткий миг даже пожалеть его хочется. Как раньше: к груди прижать, по спине погладить и какую-нибудь глупость сморозить. Только заканчивается мое помутнение рассудка раньше, чем я успеваю руку к нему протянуть. Ведь неправильно это — предателям сочувствовать!

— Как мило. Ты ведь не ждешь, что и я тебе нечто подобное скажу?

— А почему нет? Неужели, забыла меня?

Как язык только поворачивается такие вопросы задавать? Да и глядеть при этом так, будто это я его за порог выставила и тут же замену нашла! Да что там, чего себя и дальше обманывать — раньше он с Катькой связался. Намного раньше, чем со стаканчика в ванной моя зубная щетка пропала, а постель наша совместная перестала пахнуть морозной свежестью. Впрочем, может, его зазноба до сих пор этим кондиционером пользуется. Я ведь запасливая, по акции не меньше трех бутылок беру!

— Забыла, Боря. А если что и осталось, так это обида. За то, что на произвол судьбы бросил, сражаться за нас не стал.

— Не ври, я ведь долго с тобой мучался…

— В том то и дело, Зайцев. Ты мучался, а должен был бороться.

Как Гриша, которому вовсе не обязательно для этого в меня по уши втрескаться. Просто понравилась, а он уже масштабную спецоперацию развернул. И знаю, тяжело ему, только плакаться не в его духе. Рукава засучил, ладошку мою в своей спрятал, и к светлому будущему ведет.

— Кто ж знал-то… Я думал, это дурость твоя. Так хотела, чтоб тебя пожалели, что с каждым днем все больше и больше проблем себе придумывала. Все нервы мне вымотала… А потом Катьку встретил и сам не заметил, как закрутилось все.

— Ну, так и радуйся. Надеюсь, теперь ты своей жизнью доволен, — уж я своей точно. Пусть внутри еще что-то еле слышно от боли постанывает. Наверное, душа. Ранимая, бабская, которая уж слишком долго от ран оправляется.

— Доволен, — он кивает, а я свой разговор с психотерапевтом вспоминаю. Простить, говорит? Не готова еще. Смотрю на свою первую любовь, которая незаметно переросла в самое большое в моей жизни разочарование, и понимаю, что друзьями нам с Борей точно не быть. Даже приятелями и то вряд ли.

— Доволен, Стеш. Никто дверьми не стучит, никто не жужжит мне на ухо, что я опять руки не помыл, что футболку не мешало бы снять, что от ботинок моих опять песок по всей прихожей разлетелся. Никто не следит, куда и что я кладу, — признается, глаз от меня не отводя, и, замолкнув, нервно дрожащими пальцами верхнюю пуговицу на рубашке расстегивает. — Никто, Стеш… А так хочется! Иной раз смотрю на Катьку и злюсь, потому что она не ты.

Приплыли. Словно кирпичом меня по затылку огрел, аж уши закладывает.

— Я ведь ненавидел тебя. Лютой ненавистью ненавидел, за то, что ты изменилась. Смеяться перестала, мечтать о чем-то. Ненавидел, думал, разойдемся и думать забуду. А не тут-то было, Стеш. Как в загсе тебя с хлыщом этим встретил, такая ревность меня скрутила, что не продохнуть. Чего ты так быстро-то замуж выскочила?

— Могу тебя о том же спросить. Наверное, — горло прочищаю, и плечи расправив, принимаюсь обручальное кольцо на пальце крутить, — чтоб тебе доказать, что я без тебя не умру. Как видишь, наоборот, только жить начинаю. И тебе советую. Нечего по туалетам меня караулить. Тебя невеста наверняка заждалась. А меня муж.

Муж, за которого, в каком-то смысле я Борьке должна быть благодарна. Ведь не унизь он меня, никогда бы на такой отчаянный шаг не решилась.

— Прощай, Борь. И будь счастлив, — бросаю ему, а сама думаю, Снегиреву бы это понравилось. Плюю на то, что даю ему лишний повод надо мной посмеяться, и вновь предельно внимательно плитку под ногами разглядываю, бывшего мужа обходя. А то стыки дело коварное…

— Любишь его, да? — и Боря не лыком шит. Хватает меня за руку, и рывком к себе тянет. Так, что щекой о его парадно-выходной костюм трусь. Еще и держит крепко, как попугай, повторяя свое «ответь мне». — Любишь, да?

— А тебе-то что? Чужие мы, Боря! — пытаюсь его оттолкнуть, а ему хоть бы что. Вроде минуту назад еле на ногах стоял, а тут на тебе: глаза горят, руки, такие родные и в то же время холодные, на спине моей устроились, и если не отвернусь, встретятся наши губы, как раньше, когда я его фамилию носила.

— Просто скажи! Потому что я тебя люблю. Сегодня понял, когда увидел, как он тебя целует, Стеша! Люблю, и плевать мне на Катьку!

Черт возьми! И зачем я на эту свадьбу поперлась? Только рот открываю, чтоб любопытство бывшего мужа утолить, а за спиной его дверь о стену ударяется. Громко так, что я вздрагиваю. Впрочем, сердце мое, что сейчас в пятки ушло, куда громче на осколки разбивается.

* * *

Гриша

Любой мужик хоть раз в жизни задумывался, как поведет себя, если жену с любовником застанет. Я вот всегда считал — убью. И что уж греха таить, обоих. А сейчас дверь открываю и как пришибленный только и могу, что в проходе замереть. Замереть, да первой пришедшей на ум мысли усмехнуться: лучше бы я как Стеша, эту чертову ручку семь раз дернул. И уж поверьте, в моем случае, это действительно меня бы от шока спасло. Хоть отпрянуть друг от друга успели бы…

— Гриша! — а то вон, супруга моя, до того растерялась, что только сейчас сообразила Борьку своего оттолкнуть. Глазами испуганно хлопает и как рыба, которую на берег выбросило, ртом воздух хватает!

А я-то переживал! Думал, опять с трещинами у нее беда, или дамочек в туалете так много скопилось, что при них неудобно к двери подходить! Как оказалось, зря я переживал… Жива, здорова, даже пообниматься успела!

— Гриш, ты не подумай…

— А что тут думать — то? Плохо, видимо, я до тебя Борис в прошлый раз свою мысль донес, — резюмирую холодно, а соперник мой машинально к носу рукой тянется. К стене отходит и обеспокоенно помещение изучает, наверняка прикидывая, хватит ли ему места, чтоб за себя постоять. А то в прошлый раз было где разгуляться, не то что в этой коробке, два на два.

— Да не переживай. Я твою беременную жену пожалею. Зачем ее лишний раз волновать?

Да и смысл махать кулаками? Ведь сколько ни размышляй, истину только тогда поймешь, когда тебе нож в спину всадят. Не моя она. Вроде и спит со мной, и ужины мне готовит, и сейчас вон в руку мою вцепилась… А все равно не моя.

— Брось, Стеш, ладно. Не надо концерт устраивать, — она мне что-то объяснить пытается, а я ее пальцы разжимаю, чтоб из захвата освободиться. — Общайтесь. Закрывайте свои гештальты, открывайте, мне до лампочки.

Ведь за чужое глотку рвать, только дурак станет. Видимо, рано еще для романтики. Целовать ее слишком рано начал, и привыкать к ней явно не стоило. И если что и печалит, так это то, что мне до жути обманываться понравилось…

— Гриша! — она, кажется, плакать собралась, и ногой топает, словно это хоть что-то исправит, а лишь головой качаю, и на пятках развернувшись, прочь ухожу. Быстро, словно без рюмки водки потерю эту не перенесу.

Ведь как смотрела она на него…

— Гриш, все не так, как кажется! Не целовались мы! Он меня просто врасплох застал! Ерунду какую-то нес! — Стеша меня нагоняет и, никого не стесняясь, на руке виснет. — Не уходи, ладно? Это ведь бред!

Бред? Даже с шага сбиваюсь… Он ей о любви говорил! Тут и подслушивать не надо, у лысого на лице все было написано!

— А если б поцеловал, ответила? — в сторону, где люди на наш скандал полюбоваться не смогут, ее утягиваю и в голубые глаза смотрю. До того испуганные, что еще немного, и она непременно в обморок упадет. — Если бы поцеловал, смогла бы его оттолкнуть?

И так хочется мне сейчас, чтоб она ответила верно. Чтоб рассмеялась, что ли, пальцем у виска покрутила, и сквозь смех бросила что-то вроде:

— Ну ты совсем дурак?

Да, видать, не судьба. Молчит, в губу нижнюю зубами впилась и, что самое страшное, глаза опустила.

— Видишь, — во второй раз за последние две минуты ладошки ее с себя сбрасываю и рукой по волосам мазнув, свой путь продолжаю. Под аккомпанемент ее каблуков, что за мной следом по полу отстукивают. В банкетный зал прохожу, и мимо гостей протискиваюсь, не обращая внимания даже на друга, что в эту минуту свою молодую жену в танце кружит. Дай бог, чтоб ему повезло. А то мне теперь кажется, что брак — это самое дурацкое изобретение человечества.

Плескаю в рюмку водки, и даже закусывать не спешу, жестом от протянутого Мариной огурца отказываясь. Так сойдет, один черт тошно, чего мне эта горечь?

— Так где Стефания? А то я уже заскучала тут, все только и знают, что шампанским надираться!

Где-где. Стоит. В другом конце зала. Сначала на меня смотрит, потом на плитку, что аккурат от носков ее туфель трещинами расползается. Порывается шаг сделать, ведь обойти в этот раз, когда люди плотным кольцом танцпол облепили, не получится, да так и сдается. Видите, сама судьба против меня.