Глава 46

Стеша

— И что вы почувствовали, когда Борис вас обнял?

Серьезно? Я тут слезы платочком утираю, наш с Гришей разрыв оплакивая, а он о Зайцеве печется!

— Да ничего! — бросаю в запале, а слегка поостыв, призадумываюсь. — Удовлетворение.

— Удовлетворение? — Снегирев, явно ожидавший чего-то другого, во все глаза на меня таращится. Ручку шариковую вместо закладки в блокнот кладет и, взяв себя в руки, уточняет:

— Какое такое удовлетворение?

— Ну, явно не сексуальное, — от него же вином таращило! И духи эти в нос так и били, наверняка Катька их выбирала. — Обрадовалась, что плохо ему. Так что нет, Рудольф Геннадьевич, ни о каком прощении и речи не идет. Я, видимо, безнадежная пациентка.

Ликовала я, ведь меня вроде как растоптали, другую мне предпочли, а в итоге вон, мается Боря.

И даже если, протрезвев, он о каждом своем слове пожалел, один черт, мне приятно.

— А, вообще, я в его чувства не верю. Не бывает так! Кто от любимого человека отказывается?

Наоборот, за него борются. Все преграды на своем пути сметают, лишь бы рядом быть, единым целым. И уж точно не идут забываться в чужие объятья.

— Я думаю, над ним чувство собственности верх взяло. Он ведь привык меня какой видеть? Сломленной, зависимой от него, забитой. А тут на тебе: мне бы в подушку реветь, а я счастлива! И муж красивый, и я сама расцвела. Не зря же сказал, что я на ту глупую первокурсницу похожа, которая когда-то его покорить сумела.

— Тогда что ж вы его не оттолкнули?

Честно? Собиралась я. Только еще чуть-чуть хотела свое уязвленное самолюбие потешить. Ведь заслужила, разве нет? За насмешки его, за то, что с невестой своей по мне катком проехался. А потом назад сдал и еще раз, для верности, чтоб не оправилась больше.

— Оттолкнула бы. Три дня об этом думала и поняла — не быть нам с Борькой вместе. Остыла я.

— А с Григорием почему не объяснились? Ведь понимаете же, что не столько его ваш разговор с бывшем мужем задел, сколько ваше молчание на вполне себе закономерный вопрос.

— Понимаю, — склоняю низко голову и носом шмыгаю, совсем не стесняясь своего психотерапевта. Что я первая, что ли, кто в его кабине сопли на кулак мотает? Наверняка привык уже, даже салфетку новую мне в руку сует.

— Просто, не могла я так сразу… Рудольф Геннадьевич, я ведь с Борей с девятнадцати лет вместе. Он в каждом моем воспоминании: мой первый мужчина, мое первое в жизни свидание, первый поход в загс. Я с ним детей хотела! Планы совместные строила, и если б не выгнал, возможно, до глубокой старости с ним прожила. Вот с таким вот неправильным, в чем-то черствым…

— Боялись поторопиться и Гришу обмануть?

— Конечно. Он ведь что-то большее в виду имел, вовсе не о поцелуе речь шла. Он будто спрашивал, хотела бы я к Зайцеву вернуться? А я на тот момент ответа не знала. Такая каша была в голове.

И теперь не мешало бы высморкаться, ведь я еще чаще всхлипывать начинаю. Как вспомню какой обидой глаза супруга загорелись, на стенку лезть хочется. И желательно, на высокую, чтоб до самого верха добраться и руки отпустить, плашмя к ботинкам Полонского свалившись. А он пусть переступит и дальше идет, ведь он лучшего отношения заслуживает, как ни крути!

— В общем, я все испортила. Ни с Зайцевым вопрос так и не закрыла, ни с Гришей не сблизилась.

Неудачница. Причем еще и со сдвигом в крохотном мозгу.

— И теперь я места себе не нахожу.

— Новые ритуалы появились или старые одолевают?

— Уборка. Теперь еще больше микробов боюсь: вдруг подцеплю что-то страшное? Умру и не успею с мужем помириться?

Хотя, на смертном одре людям положено грехи отпускать. А Гриша все-таки человечный, недаром сотрудники хвалят, так что, дай бог, сжалится.

— Опять же мытье рук. Мне теперь кажется, что я о Борин пиджак их испачкала. Вывозилась в грязи по самые локти, — показываю врачу свою левую ладошку и тяжело вздыхаю. Ведь только вроде наладилось, а я за несколько дней их до того высушила, что даже в кулак пальцы сжимать больно. Кажется, еще чуть-чуть и кожа лопнет.

— А трещины… Я их еще пуще прежнего боюсь. Сегодня поэтому на сеанс и опоздала — крыльцо у больницы хорошенько почистили, а я как выбоину эту на проступи увидела, так и замерла. И, Рудольф Геннадьевич, я, кажется, еще один ритуал создала.

— Какой? — хмурится мой врач. И чем больше я душу ему изливаю, тем сильнее седые брови на переносице сводит.

— Я, — перехожу на шепот, будто нас кто-то подслушать может, — стала бояться, что Гриша уйдет. Ну, знаете, с утра на работу отправится и не вернется… И с чего-то решила, что если на полках в гостиной все правильно расставлю… Можно не сомневаться, что к ужину как штык будет. Вчера сорок минут рамки с фотографиями двигала, прежде чем успокоиться смогла. И еще…

— Что еще? — когда молчание мое уж слишком затягивается, доктор мою ладошку жмет. Мол, не волнуйся, я все пойму.

— Еще постоянно на него смотрю. Когда он ужинает, а я, например, посуду мою. Стала на том себя ловить, что мне до того страшно становится, что если не обернусь, не удостоверюсь, что он тут, дальше делами заниматься не смогу.

Ну все, я тряпка! Я готова уже ему в ноги упасть и без устали молить, чтоб Полонский оттаял. Перестал, как призрак, по квартире перемещаться. В полнейшем безмолвии… Ведь единственное, что я от него слышу, это сухое «привет» утром, и безжизненное «спокойной ночи, Стеша», когда за окном уже темнота непроглядная.

— Так что останавливает вас? Почему бы не поговорить?

— Как? — сажусь, ведь за сорок минут поясница моя уже затекла, и еще одну салфетку в мусорную корзину бросаю. — Я разочаровала его, Рудольф Геннадьевич. Все, что он для меня сделал, объятиями Борькиными обесценила.

Идиотка. Иначе не назовешь. Видимо, судьба у меня такая — все самое хорошее в своей жизни терять — детей, друзей, мужей… Какой прок от такой женщины, если она с главной миссией своей не справляется — хранительница очага из меня никудышная.

— Очень просто, Стефания. Всего-то и требуется, набраться смелости и спокойно объясниться. Мне что-то подсказывает, что муж вас поймет. И смятение ваше, и переживания вполне легко объяснимы — развод ни для одного человека легко не проходит. И спустя четыре месяца вполне допустимо сомневаться: а вдруг я ошибку совершаю? А вдруг с бывшем мужем еще что-то склеить смогу?

Как точно он мои мысли прочел! Я ведь после свадьбы Некрасовской до рассвета глаз не сомкнула, пытаясь произошедшее осмыслить.

— Главное, что вы ответ для себя нашли. А то, что не сделали этого сразу, не так уж и страшно, Стефания.

Дай бог. Потому что иначе выздоровления мне не видать. Без Гриши я точно не справлюсь.

* * *

Гриша

— Какой развод, Гриша?! Ты с ума сошел? — Некрасов своим привычкам верен. Влетает в кабинет без стука и чемодан сочного красного цвета ногой в угол пинает. — У меня вылет через час, а я тут с тобой нянчиться должен! Лерка чуть голову мне не открутила, когда я ее в аэропорт одну отправил! Ты что удумал, придурок?

Господи, чего орать-то? Вон, сотрудники даже дела побросали, как сурикаты на восходящее солнце шеи повытягивали и сквозь стекло на нас с другом пялятся!

— Обычный, Рома. И потише давай, мне лишние сплетни ни к чему.

Решил все. Вот как узнал от него, что Зайцев с невестой порвал, так и понял — пришло время Стешу отпустить. Нечего из-за проблем своих девушке жизнь портить…

— А наследство? Ты ведь половину уже потратил!

— Не половину. Четвертую часть, — и, к сожалению, даже она для меня не подъёмна. Поэтому к крайним мерам прибегнуть придется. — Я с Ивановым созвонился. Он готов фирму мою перекупить.

Давно мечтал. Мы ведь ему как кость в горле. Как на рынок вышли, его клиенты к нам перебежали, а кому подобный расклад понравится. Вот и бегает за мной уже год, предлагая очень даже хорошие деньги.

— Он слово дал сотрудников не увольнять.

— Отлично! — опешил Некрасов, едва мимо стула не сел. — Это же дело всей твоей жизни!

— Ну, скажешь тоже! Мне тридцать всего, успею еще не одну кампанию сколотить.

— Да что ты? Чего ж тогда принципам своим изменил и ради того, чтоб на плаву остаться, на поводу у покойной матери пошел? Продал бы сразу и никаких проблем!

Ромка трясущейся рукой из графина в стакан воды наливает и даже извиняться не думает, когда пара капель на документах оседает. Зол он. Как черт. Ведь вместе со мной у истоков стоял, ночами без сна над вывеской трудился, чертовы буклеты по почтовым ящикам распихивал.

— Чего молчишь? — кулаком по столу бьет, и довольно комично при этом выглядит. Куртка ярка желтая, шарф всех цветов радуги небрежно вокруг шеи намотан… не идет ему, в общем, брутала из себя корчить.

— Потому что не о чем уже говорить. И ты можешь радоваться, дождался: признаю, ты был абсолютно прав. Не стоило мне на первой встречной жениться.

А если и так, то влюбляться в нее было совершенно необязательно. А я, похоже, втюрился. По самое не хочу. В глаза ее голубые, в улыбку, от которой кровь по венам быстрее бежать начинает, в разговоры о ерунде, которая с ее уст, как нечто важное звучит…

— Решено. Так что лети в свой Таиланд, в твоей жизни ничего не изменится.

— А ты?

— А я к отцу пойду. Буду сосиски его раскручивать.

Уж он-то точно порадуется. Столько лет мечтал, чтоб я у руля встал. Глядишь, и отношения нормальные восстановим!

— Ну и трус ты, Полонский! Из-за какого-то неудачника готов от всего отказаться!

— При чем здесь трусость? — а вот теперь я завожусь. Над столом нависаю и в последний момент себя отдергиваю, чтоб эту морду наглую не придушить. — Не в Зайцеве дело, а в ней. Это для нас он неудачник, а она его столько лет любила!

И кем буду я, если сейчас надавлю, пригрожу ей брачным контрактом, и женского счастья лишу? Сможет она когда-то меня полюбить, зная, что ей самого главного не дал — шанса, свою семью спасти?

— Любила! Вот именно, Гриша, что, может, и забыла его уже. А ты бы вместо того, чтоб сплеча рубить, как мужик мог сначала и выяснить — есть ли там что спасать?

Смотрите-ка! Умный нашелся!

— А чего ты тут петушишься? Глотку рвешь? Тебе же она не нравилась никогда…

— А ты от моей Лерки тоже не в восторге. И что теперь, и мне на развод подавать? — друг вздыхает, молнию на куртке своей застегивает и со стула встает. Так же, ногой, с угла чемодан выкатывает и в дверях признается:

— Какая разница, как я к твоей Стеше отношусь? Главное, чтоб тебе нравилась. И, дай бог, чтоб настолько, что тебе за нее побороться хотелось. А то смысл тогда из-за нее свою жизнь коверкать?

Ручку дергает, ботинком баул свой пихает, на колесики ставя и так же оглушительно громко за собой дверь закрывает. Философ блин!