Пролог. Тот самый меч

Колени врезались в холодный камень.

Элиан не помнила, когда опустилась на них. Наверное, когда жрецы начали читать молитву. Или когда Аэрон взял её за руку и мягко, очень мягко сказал: «Потерпи, любовь моя. Осталось совсем немного».

Странно. Она всё ещё называла его «любовь моя» в голове. Привычка. Глупая, растоптанная, но живучая, как сорняк.

Белое платье, которое она надела утром — такое красивое, расшитое серебряными нитями, — превратилось в грязные лохмотья. Чья это кровь? Элиан попыталась вспомнить. Кажется, того рыцаря, который встал у неё на пути в последней битве. Или демона. Или… неважно. Кровь была везде: на руках, на лице, под ногтями. Она пахла железом и почему-то мёдом. Странный запах для смерти.

Вокруг — тишина.

Нет, не совсем. Жрецы шептали. Толпа дышала. Где-то каркнула ворона — противно, надсадно, будто смеялась. Но всё это было где-то далеко, за стеной собственного ужаса.

Элиан смотрела вперёд.

Перед ней, в трёх шагах, стоял Аэрон.

Какой же он красивый. Даже сейчас, когда она знала, что он сделает. Платиновые волосы струились по плечам, идеальные, как у куклы. Голубые глаза — чистые, прозрачные, как лёд на зимнем озере. Белые одежды, расшитые золотом, сияли в лучах заходящего солнца. Небесный посланник. Глашатай богини. Её… жених.

Был.

— Ты понимаешь, зачем мы здесь? — спросил он.

Голос мягкий, вкрадчивый. Тембр, от которого у неё когда-то подкашивались колени. Теперь он вызывал только тошноту.

— Понимаю, — ответила Элиан.

Собственный голос прозвучал чужо. Сухо. Как шорох осенних листьев под ногами.

— Это единственный способ запечатать тьму навсегда, — сказал Аэрон, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на… сочувствие? Или ей просто хотелось так думать. — Ты ведь хотела спасти мир, любовь моя.

Любовь моя.

Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони, и это было почти приятно — хоть какая-то боль, кроме той, что разрывала грудь.

— Хотела, — ответила она. — Спасла. Ценой всего.

Аэрон улыбнулся. Улыбка была красивой — и абсолютно пустой. Как у статуи. Как у картины.

— Осталось совсем немного, — повторил он. — Потерпи.

Меч в его руке блеснул. Элиан узнала этот меч. Она сама вручила его ему год назад — на церемонии посвящения, когда он поклялся «быть её светом в тёмный час». Серебряный клинок, рукоять в виде крыльев, на лезвии — руны, выгравированные её собственной кровью. «На удачу», — сказала она тогда.

Удача, видимо, была шутницей.

Она медленно обвела взглядом площадь.

Вокруг, за пределами ритуального круга, стояли они все. Король Альдрик — её отец. Тот самый человек, который ни разу не назвал её дочерью. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в сторону. На небо. На облака. Куда угодно, только не на неё.

Рядом — Лионель. Сводная сестра. Та, чьё детство прошло в шёлках и сладостях, пока Элиан ела чёрствый хлеб во флигеле для прислуги. Лионель улыбалась. Открыто, весело, будто смотрела не на смерть, а на удачно разыгранный спектакль. Красивое лицо, медные волосы, изумрудное платье — и никаких следов совести.

Дальше — рыцари Светлого престола. Те самые, кто клялся ей в верности. Те, кого она вытаскивала с полей сражений, перевязывала раны, возвращала к жизни. Сейчас они молчали. Отводили глаза. Пожимали плечами.

«Святая и святая, невелика потеря».

Она не слышала этих слов. Но видела их. В каждом отведённом взгляде. В каждой сжатой губе.

Элиан перевела взгляд на небо.

Закат был красивым. Оранжево-багряным, с прожилками золота. Солнце садилось за шпили храма, и длинные тени ложились на площадь. Скоро наступит ночь. Тьма.

Ирония.

Всю жизнь она боролась с тьмой. Сжигала её светом своей святой магии. А теперь тьма должна была прийти за ней. Не та, что снаружи. Та, что внутри — пустота, которая разверзалась под сердцем.

— Есть что сказать перед… — начал Аэрон.

Он запнулся. Не договорил. Потому что какой смысл?

— Знаешь, о чём я жалею? — перебила Элиан.

Голос дрогнул. Впервые за всё время.

Аэрон молчал. Просто смотрел на неё своими ледяными глазами.

— О том, что не сделала этого раньше, — сказала она тихо. — Что не открыла клетку твоему тёмному. Всё лучше, чем эти…

Она не договорила. Не потому, что испугалась. Потому что не было слов. Слишком много всего скопилось в горле: горечь, усталость, злость, сожаление. Всё это комком стояло где-то у ключиц, мешало дышать.

Аэрон покачал головой.

— Ты устала, — сказал он снисходительно. — Богиня простит тебя.

— Богиня? — Элиан усмехнулась. — Ты про тот камень в подвале?

Глаза Аэрона сузились. Впервые за всё время на его идеальном лице мелькнуло что-то живое. Злость? Страх? Испуг?

— Молчи, — сказал он тихо.

— Почему? Боишься, что твои овечки узнают правду?

— Молчи! — уже громче.

Толпа зашепталась. Кто-то охнул. Кто-то шагнул вперёд — и отступил.

Элиан посмотрела на Аэрона. Долго. Внимательно. В последний раз.

Она видела его впервые. Настоящего. Не посланника, не жениха, не героя. Просто мужчину с красивым лицом и пустой душой. Мужчину, который сейчас стоял перед ней с занесённым мечом.

Тем самым мечом.

Тем самым, которым он клялся защищать её.

— Делай, — сказала она. — Я устала ждать.

Аэрон поднял клинок.

В этот момент солнце коснулось горизонта. Площадь погрузилась в багряный полумрак. Тени удлинились, сплелись в причудливые узоры. Где-то за спиной у Элиан кто-то всхлипнул — тонко, по-детски.

Она не обернулась.

Она смотрела на отца.

Король Альдрик стоял в первом ряду. Его лицо было непроницаемым — как маска. Но в глазах… в глазах что-то дрогнуло. Всего на секунду. Он сжал челюсть и… отвернулся.

Просто отвернулся.

Как отворачиваются от мусора на дороге. От ненужной вещи. От того, что жалко выбрасывать, но и оставить нельзя.

Элиан не почувствовала боли.

Странно. Она думала, что будет больно. Думала, что сердце разорвётся, что слёзы хлынут ручьём, что мир рухнет. Но ничего не случилось. Только холод.

Холод, который рос где-то в груди, растекался по венам, замораживал мысли.

Она посмотрела на Лионель.

Сестра улыбалась. Открыто. Во весь рот. В изумрудных глазах плясали огоньки — не магии, а злорадства. Настоящего, неприкрытого. Она ждала этого момента. Годами ждала.

Элиан улыбнулась в ответ.

И Лионель поперхнулась улыбкой. Потому что в этом взгляде не было ненависти. Не было страха. Не было боли.

Было только обещание.

Не ей. Себе.

— Если я выживу — сказала Элиан тихо, так тихо, что никто не услышал, — я больше никогда не буду вашей святой. Ничьей. Никогда.

Аэрон занёс меч.

В воздухе запахло озоном — магия светлой стали зашипела, разогреваясь. Руны на клинке вспыхнули золотом. Элиан знала их значение. Сама вырезала. «Пусть свет защищает того, кто носит меня».

Ирония.

Она закрыла глаза.

И в тот же миг почувствовала удар.

Не лезвия. Нет. Меч ещё не коснулся её. Удар был внутри. Что-то лопнуло, оборвалось, рассыпалось в прах. То, что держало её в этом мире. Вера? Надежда? Или просто глупая, детская любовь к тем, кто никогда не любил в ответ?

Меч опустился.

Элиан не слышала, как он вошёл в тело. Не чувствовала боли. Только холод. И темноту.

А потом — ничего.

Абсолютное ничего.

Ни черноты. Ни белизны. Ни пустоты.

Просто — конец.

Но через секунду (или через вечность — она не знала) в этой пустоте что-то вспыхнуло. Маленькая искра. Золотая. Тёплая. Живая.

И чей-то голос — далёкий, едва слышный — прошептал:

— Не смей умирать, святая. Ты должна была открыть мою клетку. Ты обещала.

Элиан хотела ответить. Спросить, кто это. Сказать, что она никому ничего не обещала.

Но не успела.

Потому что пустота взорвалась светом. Ослепительным, белым, живым.

Утро.

Новое утро.

Которого не должно было быть.