ЧАСТЬ 1. Ноль внимания — сто тонн злости. Глава 1. Утро, которого не должно было быть

«Ты спишь в своей комнате. В холодной, вонючей каморке для прислуги. Ты спишь, а за стенкой твоя сводная сестра примеряет платье, которое тебе никогда не подарят. Ты спишь и не знаешь, что завтра тебя изберут Святой. И ты будешь радоваться. Как дура. Как собака, которой бросили кость».

— Из дневника Элиан, который она сожжёт через два года, за час до собственной смерти

Потолок был знакомым.

До омерзения. До тошноты. До мелкой дрожи в пальцах, которая никак не хотела униматься.

Элиан лежала на жёсткой деревянной кровати и смотрела вверх. Трещина. Вон та, что идёт от угла к углу, похожая на карту реки, которую она рисовала в детстве углём на обрывке пергамента. Второе пятно — сырость. Проступило через побелку три года назад, и никто не заделал. Третье — паутина. Маленький чёрный паучок неторопливо ткал своё кружево прямо над её головой.

В прошлой жизни она боялась пауков.

В прошлой жизни она много чего боялась.

Элиан медленно, очень медленно повернула голову влево. Знакомый стул. Широкий, дубовый, с резной спинкой — единственная «дорогая» вещь в этой комнате. На стуле аккуратно висело платье. Белое. Серебряная вышивка по подолу и рукавам. Символ солнца на груди.

Платье Святой.

То самое, которое ей вручили «вчера». На торжественной церемонии в Большом зале. Под восторженные взгляды толпы и фальшивые улыбки родственников.

Элиан села.

Голова закружилась. Перед глазами поплыли разноцветные круги — жёлтые, оранжевые, красные. Как закат. Тот самый закат. Она зажмурилась, сжала зубы и досчитала до десяти. Когда открыла глаза — комната перестала вращаться.

— Не упасть бы в обморок, — прошептала она хрипло.

Голос прозвучал чужо. Тоньше, чем она помнила. Моложе.

Элиан поднесла руку к лицу. Пальцы — тонкие, бледные, без шрамов. Ни ожога от светлой магии на указательном. Ни мозоли от меча на ладони. Ни кольца на безымянном — того самого, что подарил Аэрон. «Символ нашей вечной любви», — сказал он тогда.

Она резко отдёрнула руку, будто обожглась.

— Только этого не хватало.

В комнате пахло плесенью, старой древесиной и почему-то мятой. Мятой — от саше, которое Тисса положила в шкаф месяц назад. «Чтобы бельё свежо пахло, госпожа». Наивная. Думала, что свежий запах может что-то изменить.

Элиан спустила ноги с кровати. Пол был ледяным. Каменные плиты, поверх которых — тонкий вытертый коврик, который не грел даже летом. Сейчас, кажется, была осень. Или начало зимы. Она не помнила. В прошлой жизни она так старательно забывала детали, что теперь они возвращались урывками, как обрывки старого, выцветшего сна.

Она встала.

Ноги дрожали. Не от слабости — от осознания.

Это не сон.

Она действительно вернулась. В это тело. В этот день. В этот миг, когда всё ещё можно было изменить.

Элиан подошла к единственному окну — маленькому, затянутому мутным стеклом, выходящему во внутренний двор. Там, внизу, служанки развешивали бельё. Толстая кухарка Эльза несла корзину с овощами. Конюх Грег чистил сбрую и что-то насвистывал — мелодию, которой Элиан не узнала.

Всё было точно так же, как в прошлой жизни.

Солнце стояло низко — раннее утро. Значит, церемония была вчера. Она проспала всю ночь. Или не спала вовсе? Трудно сказать. Границы между сном и реальностью стёрлись, как старая картина под дождём.

Она подошла к стулу.

Платье Святой висело идеально. Ни одной складки. Ни одной морщинки. Кто-то старательно разгладил его утюгом — наверное, Тисса. Добрая, глупая Тисса, которая предаст её через год. Не со зла. От страха. Под давлением Аэрона.

Элиан провела пальцами по ткани. Шёлк. Холодный, гладкий, скользкий. Серебряные нити вышивки кололись, как мелкие иголки. Символ солнца на груди был вышит с особой тщательностью — золотом, которое в темноте светилось собственным, фальшивым светом.

«Свет богини в тебе», — сказал тогда верховный жрец Ортан. И улыбнулся. Улыбка была масляной, сладкой, как дешёвый пирог с повидлом.

Теперь Элиан знала, что скрывалось за этой улыбкой.

Не любовь богини. Не благословение. Просто — контракт. Договор. Сделка, по которой она становилась живым сосудом для древнего артефакта. Её сила, её вера, её жизнь — всё это было топливом. А когда топливо заканчивалось — святую приносили в жертву.

«Как удобно, — подумала она с горечью. — Не нужно искать новых. Одна святая на два года — и мир спасён. А потом — новая. Свежая. Такая же глупая. Такая же голодная до любви».

Элиан сжала ткань так сильно, что побелели костяшки.

— Ну что, богиня, — прошептала она, глядя в потолок, — поиграем?

В ответ — тишина. Только паучок продолжал плести свою паутину, да где-то далеко за стеной послышались шаги.

Она не ждала ответа.

В дверь постучали.

Три коротких удара — вежливо, но настойчиво.

— Госпожа? Вы проснулись?

Голос Тиссы. Высокий, немного испуганный. Вечно испуганный. Как у кролика, который чувствует запах лисы, но не может понять, откуда он идёт.

— Входи, — сказала Элиан.

Собственный голос прозвучал ровно. Спокойно. Так, будто она просто проснулась после обычной ночи, а не после собственной смерти.

Тисса просунула голову в дверь — сначала осторожно, потом смелее, убедившись, что её госпожа не спит и не в дурном настроении. У неё были мышиного цвета волосы, собранные в строгий пучок, серые глаза и веснушки, которые она стыдливо припудривала каждое утро.

— Вам принесли завтрак, — сказала она, входя в комнату с подносом. — Кисель и хлеб. Кухарка сказала, что масла сегодня нет, но она добавила мёд.

Кисель.

Элиан едва сдержала усмешку.

В прошлой жизни она ела этот кисель два года. Густой, приторный, с комками. Иногда — сладкий, иногда — кислый, потому что ягоды были разными, а кухарка не утруждала себя рецептами. Элиан никогда не жаловалась. «Святая не должна быть привередливой», — внушил ей Аэрон. И она верила. Сжимала зубы и пила. Глоток за глотком. Год за годом.

— Поставь на стол, — сказала она.

Тисса поставила. Поднос был деревянный, потёртый, с выжженной монограммой королевского дома. Когда-то эта монограмма значила что-то. Теперь — просто кусок дерева.

Элиан села на стул (тот самый, с резной спинкой) и взяла ложку.

Кисель был тёплым. Пахло ягодами — малиной или брусникой? Она не поняла. И комками. Да, комки никуда не делись. Они плавали в густой массе, как мелкие льдины в весенней реке.

— Что-то не так, госпожа? — осторожно спросила Тисса.

— Всё так, — ответила Элиан. И отодвинула миску.

Тисса округлила глаза.

— Вы… не будете завтракать?

— Буду. Но не это.

— Но госпожа, это всё, что есть на кухне для прислу…

Она осеклась, поняв, что сказала лишнего. Для прислуги. Да, Элиан всё ещё жила во флигеле для прислуги. Даже после того, как её избрали Святой.

В прошлой жизни это казалось ей справедливым. «Я не заслужила большего», — думала она. «Я всего лишь незаконнорождённая. Я должна быть благодарна, что меня вообще пустили во дворец».

Сейчас эти мысли вызвали у неё приступ острой, почти физической тошноты.

— Тисса, — сказала Элиан, глядя служанке прямо в глаза, — принеси мне нормальный завтрак. Горячий. Свежий. С маслом и, может быть, с яйцом. Если будет бекон — я не откажусь.

Тисса побледнела.

— Но госпожа, как я скажу кухарке? Она скажет, что…

— Скажи, что святая Элиан желает позавтракать не как прислуга, а как та, кто спасёт этот мир от тёмного властелина, — перебила Элиан. Голос был мягким, но в нём чувствовался металл. — И если кухарка откажется, напомни ей, что вчера на церемонии я благословила её внука. А проклясть — тоже умею.

Тисса открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Госпожа… вы… вы шутите?

— Я никогда не шучу про завтрак, — серьёзно ответила Элиан. — Иди.

Тисса выбежала из комнаты, на ходу шепча молитвы.

Элиан осталась одна.

Она подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Во дворе по-прежнему суетились служанки. Эльза тащила корзину с картошкой. Грег чистил сбрую. Всё те же. Всё те же лица, те же движения, те же улыбки.

В прошлой жизни она знала каждого из них по имени. Помнила, кто болен, кто ждёт ребёнка, у кого муж вернулся с войны, а у кого — нет. Она молилась за них. Просила богиню о здоровье, о достатке, о мире.

Они не пришли на её казнь.

Нет, врут. Пришли. Стояли в толпе, смотрели, молчали. Потому что кто они? Мелкие людишки. Что они могут сделать против воли короля и небесного посланника?

Элиан не злилась на них. Не сейчас.

Она просто больше не собиралась молиться за тех, кто не сказал бы за неё и слова.

В дверь снова постучали.

Но на этот раз — громче. Увереннее. И не дожидаясь ответа, дверь открылась.

Лионель.

Сводная сестра стояла на пороге, сияя, как медный таз на солнце. Рыжие волосы уложены в сложную причёску — локон к локону, шпилька к шпильке. Изумрудное платье переливалось при каждом движении. В руках — букет белых роз. Таких же фальшивых, как её улыбка.

— Дорогая сестра! — пропела она, вплывая в комнату. — Я боялась, что ты ещё спишь. Вчера был такой долгий день. Ты, наверное, устала.

Элиан не обернулась.

Она смотрела в окно, на Грега, который чистил сбрую и насвистывал. Спиной чувствовала, как Лионель делает два шага вперёд, замирает, оценивает обстановку — убогую комнату, пустую миску с киселём, смятую постель.

— Как мило с твоей стороны, — сказала Элиан, не поворачиваясь, — навестить меня в моём… флигеле.

Лионель не уловила сарказма. Или сделала вид, что не уловила.

— Ты теперь святая! — воскликнула она. — Мы должны быть ближе. Отец сказал, что ты скоро переедешь в восточное крыло. Там комнаты больше. И светлее.

— Отец сказал?

Элиан наконец повернулась.

Лионель замерла с букетом в руках. На её лице мелькнуло что-то — тень? Сомнение? Страх? — но быстро исчезло, сменившись привычной приторной улыбкой.

— Конечно, — кивнула она. — Ты же теперь не просто… — она запнулась, подбирая слово, — …член семьи. Ты — Святая. Благословение богини.

— Благословение, — повторила Элиан.

Она шагнула вперёд. Лионель инстинктивно сделала шаг назад — и тут же рассердилась на себя за эту слабость.

— Ты странная сегодня, — заметила она, прищурившись. — Что-то случилось?

Элиан посмотрела на букет. Белые розы. В прошлой жизни Лионель дарила ей белые розы каждый день после избрания. И Элиан хранила их. Сушила. Клала под подушку. Думала: «Она меня любит. Она просто не умеет показывать это иначе».

Глупо.

Она взяла букет. Понюхала. Розы пахли сладко, приторно, почти тошнотворно.

— Спасибо, — сказала Элиан. — Очень… красивые.

— Ты их поставишь в воду? — спросила Лионель с надеждой.

— Обязательно, — солгала Элиан. — В самую красивую вазу.

Она не добавила, что в её комнате нет вазы. И что она выбросит эти розы, как только Лионель уйдёт. Прямо в окно. Пусть падают в грязь двора, как падают все фальшивые подарки фальшивых сестёр.

Лионель, кажется, удовлетворилась ответом.

— Отец ждёт тебя к обеду, — сказала она, поправляя локон. — Будет Аэрон. Он хочет обсудить план твоего обучения.

Аэрон.

Элиан внутренне сжалась, но лицо не дрогнуло.

— Конечно, — сказала она ровно. — Я приду.

— Тогда до встречи, сестра, — Лионель чмокнула её в щёку — прикосновение было лёгким, как крыло бабочки, — и выпорхнула из комнаты.

Элиан стояла неподвижно.

На щеке горел след от поцелуя — будто кислота. Она провела ладонью, стирая.

— Сестра, — прошептала она. — Какое смешное слово.

Тисса вернулась через двадцать минут.

Она принесла поднос, который, казалось, весил больше, чем она сама. Горячие тосты с маслом, яичницу с беконом, кувшин с молоком, маленькую вазочку с мёдом — настоящим, янтарным, густым. И кружку горячего шоколада.

Шоколада.

Элиан почувствовала запах за три шага. Горьковатый, тёплый, обволакивающий. В прошлой жизни она пила шоколад всего несколько раз — когда Аэрон привозил его с южных островов. И каждый раз считала это подарком небес.

— Откуда? — спросила она, принимая поднос.

Тисса просияла.

— Кухарка сказала, что это из личных запасов короля. Сказала, что раз вы теперь святая, то… — она запнулась, — …то вы заслуживаете самого лучшего.

Элиан села за стол.

Яичница была поджарена идеально — края хрустящие, желток жидкий. Бекон пах копчёностью и чесноком. Тосты — ещё тёплые, с маслом, которое таяло и стекало по золотистой корочке.

Она отломила кусочек, макнула в желток и отправила в рот.

Вкус был невероятным. Не потому, что еда была особенной — просто она забыла, каково это — есть, когда не ждёшь удара в спину. Есть, не боясь, что это отравят. Есть, не думая о том, что завтра может не наступить.

— Вкусно, — сказала она.

Тисса выдохнула с облегчением.

— Я боялась, что вы рассердитесь, госпожа. За то, что я осмелилась…

— Тисса, — перебила Элиан.

Служанка замерла.

— Ты принесла мне шоколад. С этого момента ты можешь осмеливаться на всё, что угодно.

Тисса покраснела, опустила глаза и выбежала из комнаты, бормоча что-то про «свежие простыни».

Элиан осталась одна.

Она ела медленно. Смакуя каждый кусок. Шоколад был горячим, терпким, с нотками корицы — кто-то добавил специи, и это было идеально.

— Если я умру во второй раз, — сказала она себе под нос, — то хотя бы сытая.

Паутинка над головой колыхалась от её дыхания. Паучок замер, будто прислушиваясь.

— И ты, — добавила Элиан, — иди отсюда. Плети свои сети где-нибудь в другом месте. Не в моей комнате.

Паучок не ответил. Но, кажется, зашевелился быстрее.

После завтрака Элиан наконец подошла к зеркалу.

Оно висело на стене — старое, в потёртой деревянной раме, с пятнами амальгамы по краям. В прошлой жизни она избегала смотреться в него. Слишком уродливой казалась себе. Слишком бледной, слишком худой, слишком незаметной.

Теперь она смотрела в упор.

На неё смотрела девушка. Семнадцать лет. Пепельно-русые волосы, спутанные после сна, падают на плечи. Глаза — янтарные, с золотистыми искрами. Бледная кожа — не больная, нет, просто не загорелая. Тонкие губы, высокие скулы, прямой нос.

Ни шрамов. Ни морщин. Ни мешков под глазами — тех самых, которые появились после года «служения» богине.

— Привет, — сказала Элиан своему отражению. — Ты ещё не знаешь, что тебя ждёт. Но я знаю. И поверь мне — в этот раз мы всё сделаем иначе.

Отражение не ответило. Но уголки губ чуть приподнялись. Или ей показалось?

Она провела рукой по щеке. Кожа была мягкой. Гладкой. Живой.

— Я жива, — сказала она вслух. — Я действительно жива.

И это было самым странным из всего. Не месть. Не план. Не злость.

Просто — жизнь. Второй шанс, который никто ей не давал. Который она взяла сама.

Элиан отвернулась от зеркала, подошла к кровати и села на край.

Мысли роились, как пчёлы в потревоженном улье. План. Да, ей нужен план. Выпустить тёмного властелина. Сделать это раньше, чем он вырвется сам. Обойти Аэрона. Переиграть отца. Выжить.

Но сейчас, в эту самую минуту, ей хотелось одного — спать.

Не потому что она устала. А потому что сон был единственным местом, где она могла побыть собой. Не святой. Не жертвой. Не дочерью, которую не любили.

Просто Элиан.

Она легла на спину. Трещина на потолке по-прежнему напоминала карту реки. Паучок трудился над своей сетью. Где-то далеко за стеной послышались голоса — служанки сплетничали, перемывали косточки господам.

В прошлой жизни она не слушала. Боялась услышать что-то о себе.

Теперь ей было всё равно.

— В прошлой жизни я была дурой, — прошептала она, закрывая глаза. — В этой — я буду умной дурой. И этого достаточно.

Солнце поднялось выше. Луч пробился сквозь мутное стекло, упал на лицо, согрел щёку.

Элиан улыбнулась.

Первый раз за два года.

Первый раз после смерти.

— Начинаем игру, господа, — сказала она. — И поверьте, финал вас не обрадует.

Паучок уронил нить.

А где-то в глубине дворца, в холодных стенах восточного крыла, Аэрон поправлял перед зеркалом белый воротник и улыбался своему отражению.

Он ещё не знал, что его песенка спета.

Но скоро узнает.