Глава 7

Мужчина обхватывает второй рукой мою талию, и меня на секунду пронзает дрожь.

— Анна Николаевна, я вас сейчас отпущу, только, пожалуйста, тише, — повторяет почти беззвучно Добрынин мне на ухо и отнимает руку от моего рта, но к себе прижимает ещё сильнее.

— Никита Сергеевич, что за детский сад?! — шепчу недовольно прямо в лицо мужчине.

Мало того, что места тут нет, мы стоим вплотную друг к другу, так ещё и темно, ничего не видно.

— Вы в детстве в прятки не наигрались? — отпихиваю мужские руки, которые спустились на талию — да так на ней и остаются.

— Я сейчас вам опять рот зажму, — с угрозой произносит он.

— У вас же руки заняты, — говорю ехидно, устав отдирать от себя наглые конечности.

— Да уж найду чем, — с намёком говорит этот… гад, глядя на мои губы.

Мы продолжаем шептаться, и хорошо, что в темноте не видно, как покраснели мои щёки. Хотя глаза уже привыкают, поэтому я с трудом, но различаю черты лица моего начальника.

— Вы что здесь забыли? — смотрю внимательно и успеваю заметить гримасу неловкости и раздражения.

— Я бы тоже хотел спросить вас, почему у нас в отделении разгуливают медсёстры прямиком со съёмок порнофильма? — похоже, он решил, что лучшая защита — это нападение.

— А вы в этом деле специалист или активный зритель? Думала, вам ролевушек и на работе хватает! — не могу удержаться, чтобы не поддеть мужчину, который, похоже, тоже краснеет — в темноте толком не видно.

— Ан-н-на Николаевна!

Вот уж не думала, что в моём имени столько шипящих звуков.

— Ладно, извините, — говорю примиряюще, — но я ничего не смогла сделать — не потащу же я её насильно переодеваться! И Надя ещё куда-то запропастилась, она бы ей мозги промыла.

Задумываюсь на секунду, а потом соображаю очевидное:

— Хотя вообще-то, вы сами почему здесь прячетесь вместо того, чтобы пойти и нарычать на всех как следует по своему обыкновению? Что, так сложно рявкнуть, чтобы она привела себя в порядок?

На меня кидают странный взгляд.

— Я что, такой жуткий? — голос тоже странный.

— Ну что вы, конечно нет, вы очень милый, — масло в моём голосе можно на хлеб мазать, но тут же возвращается язвительность. — Особенно когда даже кровати в отделении от ваших воплей трясутся. Так вы не ответили на мой вопрос — в чём проблема сейчас?

— Сейчас я сам стал объектом… э-э… повышенного внимания.

— И что, вы боитесь, что Верочка вас изнасилует? — не могу сдержать насмешку.

Никита Сергеевич тяжело и как-то устало вздыхает.

— Она очень молоденькая, я не хочу… обижать её.

Господи ты боже мой! С какой стати в нём вдруг проснулся джентльмен? А мужчина продолжает:

— Одно дело — замечания по работе, другое — когда нужно… ну, вы понимаете…

— Честно говоря, нет, не понимаю, — отвечаю ему. — Какая может быть трудность в том, чтобы вежливо и твёрдо сообщить человеку, что в хирургическом отделении надо работать, а не задом сверкать?

— Но… — Добрынин озадаченно замолкает.

Странное отношение к ситуации. Так боится задеть женщину намёком на неподобающий внешний вид? На меня, значит, орать можно — по работе — а Вере сказать, что её одежда не соответствует рабочему дресс-коду — тут он обижать её не хочет.

Пока я размышляю и злюсь на непонятные начальственные двойные стандарты, упускаю момент, когда ко мне вдруг прижимаются теснее. Не успеваю спросить, какого чёрта, как слышу:

— Вы что, не знаете, что врачу в стационаре нельзя пользоваться духами?

Удивительно, даже шёпотом он ухитряется препираться.

— Я не использую духи, — отвечаю так же тихо.

— Как это не используете? Тогда откуда этот запах?

Я чувствую, как сжимаются продолжающие лежать на талии руки, мужчина, качнувшись вперёд, склоняется ко мне и глубоко вбирает носом воздух, почти уткнувшись в шею под мочкой уха. По коже вдруг бегут мурашки, я чуть не ахаю, непроизвольно запрокидываю голову, но тут же дёргаюсь, пытаясь отстраниться.

— Никита… Сергеевич, осторожнее с конечностями, пока их вам чем-нибудь не прищемило! — шепчу язвительно.

— Это и правда не духи? — вдруг произносит он сипло.

— Смысл мне вам врать?

— Не знаю… — говорит тихо и опять склоняется к моей шее.

— Вы что делаете? — чуть не вскрикиваю от неожиданности, когда чувствую мягкое прикосновение.

— Тш-ш, тихо, пожалуйста, Анна Николаевна, — звучит хрипло, но спокойно.

— Никита Сергеевич, вы меня ни с кем не попутали? — язвлю дрожащим голосом, потому что он уже поглаживает мою талию в том месте, где она начинает переходить в… хм… выпуклости! А носом и губами зарывается в волосы за ухом, и такое простое движение простреливает меня от затылка к копчику, в конце концов собираясь внизу живота, налившегося тяжестью.

Бедром я чувствую, как в меня упирается кое-что твёрдое, и это только подстёгивает собственное возбуждение. Чёрт подери, что я делаю?.. Что мы делаем?.. Надо бежать отсюда, подальше от…

— Никита Сергеевич… — начинаю, с трудом унимая дрожь, но тут мы оба замираем, потому что слышим приближающиеся к двери шаги.

— Ну и где он? — совсем близко раздаётся ворчливый голос Веры.

Я зажмуриваюсь. Если она сюда зайдёт… отделению будет что обсуждать ближайшие полгода.

— Вер, ты чего здесь забыла? — голос Марины, ещё одной медсестры.

— Никиту Сергеевича жду, он сказал к нему подойти!

— Враньё, — тихий выдох мне в ухо, от которого волоски на коже становятся дыбом.

Мы прижимаемся друг к другу так близко, что я могу чувствовать тяжёлое дыхание мужчины, как и он — моё.

Возбуждение постепенно, хоть и медленно, спадает — всё-таки я не эксгибиционистка, чтобы с нетерпением ждать, когда нас застукают. Да и вообще, это просто у меня давно никого не было! Задумываюсь, а когда вообще был мой последний раз? Параллельно пытаюсь отстраниться от Добрынина, чтобы хотя бы не чувствовать бугор в его брюках, который меня… ну, не то чтобы смущает, но не даёт нормально думать. Похоже, он тоже не помнит, когда у него был последний раз, иначе бы не заводился так легко.

Вера, судя по всему, продолжает прохаживаться по коридору, шаги то удаляются, то приближаются.

— Она неплохая медсестра, да и вообще хорошая девочка, — говорю, просто чтобы отвлечься и что-то сказать.

— Дура дурой, — цедит Добрынин, и я с трудом сдерживаю смешок.

— Да, согласна, дура дурой, но очень хорошая и симпатичная. Из таких получаются прекрасные жёны — она будет смотреть вам в рот, воспитывать ваших детей и обслуживать вас по первому разряду.

— Меня? — зав, сдвинув брови, шепчет что-то непечатное.

— Может и вас, если захотите, — пожимаю плечами, перенося вес с одной ноги на другую — чем дальше, тем больше усиливается неудобство.

— Нет уж, спасибо, — сдержанно хмыкает он. — Открою вам секрет, Анна Николаевна, мужчины предпочитают женщин, интересы которых выходят за рамки покупки нового платья и запиливания очередного селфи в соцсетях.

— Чушь, — говорю резко. — Не надо мне тут втирать про прекрасный внутренний мир и прочую ерунду. На красотку с четвёртым размером и ногами от ушей поведётся значительно больше мужчин, чем на страшилку с учёной степенью.

— Процент идиотов среди людей примерно одинаков вне зависимости от пола, — пожимает плечами Добрынин. — Они могут спариваться, как хотят. Я говорил о тех мужчинах, у кого есть мозги в черепной коробке.

— Господи, ну вы как про приматов лекцию читаете. «Спариваться», скажете тоже… — морщусь.

— Мне синоним подобрать? — бровь взлетает вверх.

— Не надо, — знаю я эти синонимы. — Долго мне ещё тут селёдку в бочке изображать? — вожусь рядом с ним, пытаясь отвоевать себе хоть немного личного пространства.

— Пока та селёдка, — он машет головой в сторону выхода, — оттуда не выметется.

Не могу сдержать лёгкий смешок и зависаю, глядя на появившуюся на лице Добрынина улыбку. Она прямо у меня перед глазами, и я вдруг понимаю, что не помню, чтобы видела главного хирурга улыбающимся или смеющимся.

— Я и не знала, что вам так идёт улыбка, — говорю вдруг. — Полгода с вами проработала, а не подозревала, что она может так вас менять.

Мужчина, смущённо кашлянув, наконец, убирает от меня руки и прячет их за спину.

— Ну, не такое уж я чудовище, — бурчит себе под нос.

— Никогда не считала вас чудовищем, — произношу рассеянно, прислушиваясь к шагам за дверью. — Требовательным, придирчивым, строгим… талантливым, — добавляю, следуя за своими мыслями и не думая, что говорю, но тут же запинаюсь, переведя взгляд на растерянно глядящего на меня Добрынина. — Извините!

— За что? — тихо произносит он.

Тут я, наконец, слышу то, чего ждала — поднимаю палец, чуть не касаясь губ мужчины, и обращаюсь в слух.

— Вера! — раздаётся Надин голос. — Ты совсем очумела?! Или сказать честно — охренела?! А ну, немедленно пошла отсюда — в биксе возьмёшь халат, и чтобы костюм вниз надела — штаны и рубашку, поняла меня?

— Надежда Константиновна… — начинает Вера, но Надю так просто с пути не свернёшь.

— Вера, — от этого её тона я поёживаюсь, — не испытывай моё терпение. Ты хочешь проблем? Я их тебе организую в таком масштабе, что проклянёшь тот день, когда сюда явилась работать! Вперёд! Быстро!

От последнего рявка мы с моим «сокамерником» вздрагиваем вместе. Мужчина ехидно шепчет мне на ухо:

— А вы говорите, я ору…

— Назад! — шиплю ему, потому что догадалась, что произойдёт следом.

— Что? — он недоумённо хмурится.

— Назад, я сказала! — повернувшись, со всей силы пихаю его в грудь, так что он чуть не теряет равновесие, вцепившись в металлический стеллаж, и на него сверху падает пара рулонов туалетной бумаги.

— Ну вот видите, Никита Сергеевич, — произношу громко, чувствуя, как за спиной открывается дверь, — а вы говорите, ничего страшного, что лампочка перегорела, можно и подождать. А как тут санитарка справится в темноте?

Свет загорается, и я, повернувшись, удивлённо вскрикиваю.

— Неужели работает?

На меня с двух сторон, раскрыв рты, смотрят зав отделением и старшая медсестра.

— А чего это вы тут делаете? — Надя, похоже, так растерялась, что задаёт самый дурацкий вопрос, какой только можно.

— Надежда Константиновна, что за проблемы с электричеством у нас здесь? — Добрынин сориентировался моментально и тут же проходит к выходу. — Вызовите электрика!

Начальство быстро сваливает, а Надя, проследив за ним взглядом, прищурившись, смотрит на меня.

— Лучше не спрашивай, — устало выдыхаю, предупреждая все её вопросы.

— Даже и не собиралась, — она пожимает плечами и отходит в сторону, пропуская меня. — Но ты будь осторожна. Я-то ладно, но сама знаешь, как у нас слухи распространяются.

— Кстати, о слухах, — я передумываю уходить и смотрю на Надежду, — мне нужно с тобой поговорить!