Глава 21. Даша

И я не хочу нарушать словами красоту и торжественность этого момента, этого танца, этого откровения Тэфила Грифа. И почему-то мне кажется, что это мой последний вечер здесь. Что всё же Гриф здесь не случайно. И король не приехал не случайно. Что-то происходит прямо сейчас, прямо в этот момент. И это точно связано со мной. Только что?

— Тэфил, — вручает Худышка Джейн гитару Грифу, едва он пристраивает меня на диванчик и одаривает бокалом шампанского.

— Как обычно? — зажав в руке гриф гитары, обращается он к аудитории прежде чем присесть на поставленный специально для него стул.

— Романс! Романс! — раздаются взволнованные голоса завсегдательниц.

Он делает пару вступительных аккордов в притихшем зале, а потом поднимает на меня глаза.

— Так хочется любви… красивой… настоящей… Чтоб по утрам шептать… нелепые слова… — тихо с хрипотцой звучит его голос, от которого у меня в горле встаёт комок. — Так хочется любви… влекущей и манящей… и чтобы от неё… кружилась голова…

— Так хочется любви… изящной… безупречной… — пою я, готовя ко сну свою скромную постель. — И чтобы не на день… а сразу на сто лет… Объятий каждый миг… и ожиданья встречи… И только лишь с тобой… всегда встречать рассвет.

«Объятий каждый миг… и ожиданья встречи… — прижимаюсь я губами к листу шершавой бумаги, исписанной неровным мужским почерком, отвернувшись с ним от разворчавшейся, что я мешаю ей спать Конни. — И только лишь с тобой… одним встречать рассвет».

Гриф лично проводил меня до двери спальни на втором этаже и сказал: «До встречи завтра!» Хорошо так сказал, правильно, твёрдо, убедительно. И многозначительно кивнул на мой вопрос: «Это тоже обещание не от вас?»

В темноте ночи, не освещаемой сегодня даже луной, я убираю письмо моего короля под подушку. Я могу его даже не читать. Каждое слово в каждом из его писем, спрятанных под матрас, я знаю наизусть.

Каждый вечер я закрываю глаза и мечтаю, чтобы мне хотя бы приснилось что-нибудь из того, что он написал.

«...Я не знаю какой будет нашей встреча. Я просто верю, что она будет, и каждый день я представляю её себе по-разному.

То я вижу, как ты обернёшься в толпе. В шумной, суетливой толпе, спешащей по своим делам, вдруг остановишься и обернёшься. И посмотришь на меня долгим внимательным взглядом, а потом пойдёшь прочь. И я всё пойму по одному этому взгляду. Я побегу за тобой, расталкивая прохожих на своём пути, схвачу за руку, обниму, прижму к себе крепко-крепко и клянусь, больше никогда ни за что не отпущу.

А иногда мне кажется, что я приеду уставший. Весь в пыли, в крови, провонявшийся конским потом, который ты так не любила и у крыльца, спрыгивая с коня, уже пойму, что ты здесь. И я побегу по лестницам, перемахивая через ступеньки, рывком открою дверь в твою комнату и увижу тебя, стоящую у окна. Ты так любила это окно, что я просто не представляю тебя больше ни в одном другом месте. Ты развернёшься, как всегда, с бокалом в руке и скривишься: — Гош!

— Я знаю, знаю, что грязный, — преодолею я последние пару метров что нас разделяют, зароюсь лицом в твои волосы, вдохну твой запах. Твой настоящий запах, где лёгкий бриз твоих духов смешается с теплом твоей кожи и останусь в нём навсегда. Навсегда. С тобой…»

Я даже не поняла снится ли это мне или нет, когда кто-то уверенно потряс меня за плечо.

— Тс-с-с, — прикладывает палец к губам Ваби, когда, ничего не понимая со сна, я узнаю её. — Одевайся. Быстрее! Быстрее! И пошли.

— Что? Куда? — сажусь я на кровати, оглушённая, сонная, ничего не соображающая.

— Потом будешь задавать вопросы. Одевайся! — кидает она мне платье. И пока я его натягиваю, поспешно засовывает остальные мои вещи со спинки кровати и всякую мелочёвку с тумбочки в мешок.

— Что случилось? — натягиваю я ботинки на босу ногу, но она снова прикладывает палец к губам.

— Некогда болтать, — подталкивает меня в спину Вабария, направляя к выходу.

Я спускаюсь по лестнице на цыпочках, последовав её примеру, чтобы не стучать каблуками. И поёжившись от ледяного холода, встретившего нас за дверями заведения, просто следую её указке садиться в поджидающий экипаж.

— В деревню, — сообщает она громко, словно нарочито, подталкивая меня, чтобы закрыть дверь и даёт отмашку кучеру.

— Да что за херня? Ой! — вскрикиваю я в темноте, наткнувшись на живого человека.

— Тихо ты, не ори, — дёргает меня за юбку сильная рука, усаживая рядом с собой, когда я по голосу узнаю Худышку Джейн.

— Ни хочу я ни в какую деревню. Какая ещё деревня? Ваби, что за хня?

— Лола, заткнись! — осаживает меня Джейн. — Или как там тебя на самом деле зовут? Не важно. Мы едем и не в деревню. Спрячем тебя пока у моих родных. А там, когда всё утихнет, видно будет.

— Да что утихнет-то? — ничего не понимаю я.

— Всё. Продали тебя. За огромные деньги этому Брину. Там можно было весь бордель купить, сколько он за тебя отвалил мадам Соне золотом. К утру его люди должны были тебя забрать и доставить к нему, но мы его опередили.

— О, господи, — трясу я головой, словно всё ещё пытаясь проснуться. — Да зачем я этому Брину?

— Это ты потом у него спроси, при случае, если он тебе представится, — хлопает она меня по колену. — А пока делай, что тебе говорят. Я видела это не раз. И как продавали. И как покупали. Вот только девчонок тех уже больше никогда не видела. И что с ними делали за такие деньги мне тоже, простите боже, — креститься она, — неведомо. Потому я это и знать не хочу.

— Значит, мне нужно просто где-то отсидеться? Спрятаться на несколько дней?

— Да, и сидеть тише воды, ниже травы и не отсвечивать.

— А потом? — крутятся мои мысли как заезженная пластинку по кругу.

— Я же сказала: а потом видно будет, — повторяет Джейн.

— Одно точно: в бордель тебе больше возвращаться нельзя, — привыкнув к темноте кареты я даже вижу, как кивает мне с сиденья напротив Ваби.

— Где же я буду жить? Что делать?

— Давай решать вопросы по мере поступления, — устав бороться с моей растерянностью, отмахивается Джейн. — Сейчас мы делаем вид, что уезжаем из города, но на самом деле сделаем крюк и по другой дороге вернёмся в столицу. Поняла?

— Поняла, — киваю я, хотя на самом деле ни черта не поняла.

Впрочем, никто мне ничего объяснять больше и не собирается.

Спустя долгое время, когда за окном уже начинает светать, экипаж, наконец, перестаёт грохотать колёсами по булыжной мостовой спящего города, и мы с Ваби выходим. И ещё долго идём пешком, ёжась от зябкого холода, поскальзываясь на инее, покрывшем к утру влажные камни мостовой и петляя как зайцы по узким проходам между домов, прежде чем останавливаемся у большого дома с вывеской «Выпечка Монро».

— Пошли, — встречает нас Худышка у чёрного хода. И вручает мне мой мешок с вещами, про который я в этой суете и спешке совсем забыла.

Из этой красивой булочной в такую рань уже вовсю доносится запах свежей выпечки. Но скупо, коротко поздоровавшись с удивлёнными хозяевами, Джейн тянет меня вниз, в подсобку, в глухой и тёмный подвал, подсвечивая нам путь прихваченной по дороге лампой.

— Вот здесь пока будешь жить, — показывает она на топчан и ставит на грубо сколоченный стол лампу. — Мне надо возвращаться. Но я ещё зайду. Это Мона, — оборачивается она к худенькой девушке, которую я из-за монументальной фигуры Джейн и не рассмотрела. — Всё что тебе нужно, спрашивай у неё. Ну, я пошла. Не скучай.

И, не оглядываясь, выходит.

— Джулия, — бежит за ней вдогонку Мона, оставляя меня одну.

А мне ничего не остаётся, как только плюхнуться задницей на продавленный топчан и схватиться за голову.

Это точно происходит со мной? И что вообще происходит?