Глава 28. Георг

— Если я заткнусь, то здесь больше некому будет говорить. Шако — монах. Он принял обет во имя науки. Да, Шако? Ему нет дела до таких низменных материй как плотские желания. Барт переживает личную драму, ему не до твоих сердечных дел. Остаюсь только я, старина, — хлопает он меня по плечу.

— А ты несёшь всякую ересь, — поднимаюсь я, потому что в дверь стучат.

— Простите, Ваше Величество, — приседает в поклоне служанка Мариэль, но что она там блеет, я не слышу, потому что сама Мариэль уже со всей силы обнимает меня за ногу:

— Я соскучилась.

— Как же я рад тебе видеть! — подхватываю её на руки и прижимаю к себе. — Как же рад! Пойдём, малыш, объяснишь тупым дядям, что твой папа не сошёл с ума.

Оставив служанку у двери, я возвращаюсь со своей малышкой в кабинет и, согнав Барта, ставлю её на его стул.

— Расскажи-ка, девочка моя, этим глупым дядям, что ты знаешь про Дашу, — снова занимаю я своё любимое место на подоконнике.

— Дашу теперь зовут Лола, — рассматривает она большой гобелен с фигурами богов на стене, склонив голову сначала в одну сторону, глядя на Ога, потом в другую, изучая Орта, а потом смотрит вниз прямо между ними. Внимательно, сосредоточенно, совсем забыв про меня. Про нас всех.

— А про Конни? — пытаюсь я привлечь её внимание.

— Конни зовут не так, — не сводит она глаз с центра этой вытканной картины.

— Годелин?

— Нет, — трясёт она кудряшками. — И она сделала что-то плохое. Очень плохое. Огонь, — размахивает она руками, словно показывая шквал, что-то яростное, бушующее.

— Ты её боишься?

— Она меня прогнала, — пожимает Мариэль плечами, поворачиваясь ко мне. — Я ей не нравлюсь. А когда мы поедем к бабушке?

— Скоро, — уверенно киваю я.

— Почитаешь мне книжку?

— Конечно. Вот только прогоню этих злых дядек, которые не хотят меня слушать и приду. Господа, у вас есть вопросы к Мариэль? — обвожу я взглядом кислые рожи своих оппонентов. И получив лишь отрицательное покачивание голов, снимаю со стула дочь. — Беги, моя родная, я скоро приду.

— Пока, Эрми, — машет она гобелену. — Мы скоро приедем.

И убегает, пока я, как дурак, пялюсь на тканую картину.

— Пока, Эрми? — обвожу я взглядом присутствующих. — Что это значит: «пока Эрми?»

— Что она зовёт Эрмину — Эрми, — пожимает плечами Шако.

— Нет, — встаёт Барт, подходя к стене с гобеленом. — Что она видит то, что мы не видим и что… — не говоря ни слова, приложив немалые усилия, он всё же срывает его со стены, бросает на пол и поворачивается ко мне. — И много у тебя таких полотен? Настоящих. Старых. Времён троебожия?

— В каждом тронном зале. В комнате для заседаний, — оглядываюсь я. — Чёрт! Эрмина!

— Ага, — кивает Барт. И, подняв с полу гобелен, вышвыривает его в коридор.

— Хочешь сказать: всё, что происходит и о чём бы тут ни говорили, она видела и слышала через этот холст? — доходит и до Грифа.

— Именно так, Тэф. Чёрт! — ударяю я в шкаф кулаком, вдруг почувствовав себя как минимум, голым. И не могу сказать, что Эрмина когда-то до последних событий вызывала у меня опасения, но это неприятное чувство, что всё это время за мной подсматривали и подслушивали не добавляет к моему скверному настроению ничего хорошего.

А ведь я о чём только не говорил в этом кабинете. С канцлером, с Бартом, с Грифом, с Дарьей. О, боги, с Дашкой мы тут даже сексом занимались.

Как же давно это было! Дашка. Секс.

И то, что Эрмина теперь знает, как заинтересован я в другой девушке, точно не сулит ничего хорошего.

— Ладно, свободны все, — машу я рукой.

— Георг, — задерживается Барт. И видеть его осуждающий, больной, несчастный взгляд мне невыносимее всего. — Поговори с ней. Дай ей шанс. Не бросай её сейчас. Пусть она ничего не помнит. Пусть выглядит не так, как ты хотел. Но она не заслужила такого твоего отношения.

— Барт! Твою мать, Барт! — закрываю я лицо, не в силах видеть эту скорбь в его глазах, а потом опускаю руку, тяжело выдыхая. — Хотя бы ты меня услышь. Я даже не знаю, кто тогда мне поверит, если даже ты считаешь меня скотиной. Не она это. Не она. Она пудрит тебе мозги, рассказывая о наших встречах. Она поёт песни, которые пела Дашка. И я понятия не имею откуда она это знает, скорее всего, как раз от самой Дарьи, но это не она.

— Она знает то, что не знаешь даже ты. Про тайник в ванной. Про подарки, что вам с Катариной дарили на свадьбу. Про мраморные плиты, которыми она велела вымостить дорожки. Только всё это путается, стирается из её памяти.

— Барт, — поднимаю я руки, прекращая его речь, рвущую душу не столько мне, сколько в первую очередь ему самому. — Я знаю, что ты её любишь. Как друга. Как человека. Как женщину, которая ради меня пожертвовала всем. Как невыносимо тебе видеть её якобы страдания из-за моего равнодушия, потому что ты считаешь, что у Эрмины ничего не получилось. Но поверь мне. Просто поверь.

— Георг, я склонен верить тому, что говорит Гриф, — упрямо качает он головой. — Уж я точно знаю, как слепа любовь. Как просто выдать желаемое за действительное. А ты влюблён. Влюблён в другую девушку, кем бы она ни была. Но у тебя нет ни одного доказательства того, что это она, кроме твоей слепой веры.

— А ты считаешь, мне нужны доказательства?

— Конечно, — горько усмехается он. — Ведь от Конни ты их требуешь. А что есть у той второй девушки? Что? Всё то же. Её улыбка, ужимки, иномирные словечки. Так почему ты выбрал ту, вторую?

— Барт, я не буду с тобой спорить, — тяжело, устало вздыхаю я. — Мне жаль, что именно ты мне больше всех не веришь. Мне жаль, что, как говорят не в нашем мире, а добрыми намерениями вымощена дорога в ад. И Эрмина, и Феодора, и Элизабет, и ты — все вы хотели именно как лучше. Но если моя слепая вера для тебя ничего не значит, у меня пока есть единственный аргумент — моя дочь. Если ты считаешь: пусть её растит женщина, которая её не любит, то мы закончим этот разговор здесь и сейчас. Ты уйдёшь и больше никогда не назовёшь себя моим другом. Она могла потерять память, могла выглядеть так, что я её никогда бы не узнал, могла даже разлюбить меня — я бы смирился. Но я никогда не свяжу свою жизнь с женщиной, что не любит моего ребёнка. Будь она Дашей, Коннигейл, Годелин, хоть Катариной снова — её не будет рядом с моей девочкой. Значит, я никогда не женюсь. Значит, мы проиграем эту войну, не начав. И пусть присоединимся к Империи — это не самое страшное, что может случиться.

— Она спасла тебе жизнь, чтобы ты мог сам вырастить свою дочь, — качает он головой. — Отдала свою жизнь за это. Ради тебя бросила всё. Рискнула и… — он разводит руками.

— И она здесь, Барт. Она — моя. Она такая, что я даже и в самых смелых мечтах не мог себе представить. Господи, Барт, да не веришь мне, поверь хоть себе уже! Ты столько сделал ради этого. Давно хочу тебя спросить: что ты обещал Эрмине взамен?

— Не важно, — отворачивается он. Нехорошо так отворачивается. Так, что мне словно стискивают сердце ледяной рукой.

— Нет, важно. Есть только три вещи, что её интересуют: жизнь, смерть и любовь, — и я сначала произношу это в порыве чувств, в азарте спора, а потом и сам понимаю ответ на свой вопрос. — Сколько? Сколько, твою мать, тебе осталось? — развернув, хватаю я его за грудки.

— До весны.

— Нет. Нет, Барт! — отшвыриваю я его. — Сукин ты сын! Нет!

— Двадцать лет — это слишком много даже для магии, — впечатываясь спиной в стену, где совсем недавно висел гобелен, горько усмехается он. — Это всё, что у меня было. Столько я смог бы ещё прожить. Но зачем они мне эти годы? Женщина, что я любил больше жизни, меня не любит и никогда не любила. Мечтать мне не о чем. Стремиться не к чему. А у вас вся жизнь впереди. Будущее. Дети. Ваши дети, Георг.

— Жизнь не заканчивается одной женщиной.

— Ага, — отталкивается он от стены. — Ты мне ещё об этом расскажи. Считай, что я просто прикрыл тебя в бою. У меня вот тут, — показывает он на левую половину груди, — метка. Так что ты знаешь, что с этим делать. Ничего.

— И всё же ты поймёшь меня, когда её увидишь. Ту, которую моя дочь назвала Лолой.

— Она всего лишь маленькая девочка, Георг, — идёт он к двери. — И, мне кажется, она тебя уже заждалась.

— И всё же я найду её. Дашку. Твоя жертва не была напрасной, Барт. Хоть ты и зря это сделал. Зря. Я любил бы её такой, какая она есть. Такой, какая она была. Это ничего бы не изменило.

— Как знать, — улыбается он, всё ещё не веря мне, но всё же уже сомневаясь.

— Я объявил, что каждый день буду приезжать на утреннюю проповедь. Каждый день, в одно и то же время, в одном и том же месте. Понимаешь?

— Назначил ей свидание? — оборачивается он.

— Я знаю, однажды она придёт. Я верю, обязательно придёт.

— Да ты оказывается романтик. Никогда бы не подумал, — улыбается он ещё шире. — Но знаешь, если это случится, если она действительно Она, а я ошибся, то я своей рукой сбрею эту бороду, — выразительно чешет он щёку. — А я с шестнадцати лет этого не делал.

— С удовольствием на это посмотрю. По рукам, — протягиваю я ему ладонь. И получаю звонкий, жёсткий удар.

«Ах ты упрямый сукин сын», — трясу я занывшей кистью, когда дверь за ним закрывается. Всё же рука у Барта всегда была тяжёлой, но характер — ещё тяжелей.

И пусть Барт знает Дашку лучше меня, Гриф знает все ходы и выходы в этом городе, зато я знаю одну иномирную поговорку, которой научила меня та, что одна знает, что я за ней приду всё равно:

Если гора не идёт к Магомету,

Она тысячу раз пожалеет об этом.