Глава 30. Георг

Только сейчас, прижав её к себе, услышав это «Гош», вдохнув запах её волос, я могу с уверенностью сказать, что всё это было не зря. Что худшие десять дней в моей жизни остались позади.

И что это действительно были худшие десять дней в моей жизни.

— Куда поедем? — шепчу я ей.

— Куда скажешь, мой король, — обнимает она меня.

Она. Моя. Единственная. Такая одна. Хотя я в это ещё не верю. Чувствую каждой клеточкой, ощущаю её, но не верю.

— Даш?

— Что, мой красавчег?

«О, красавчик! Что-то новенькое», — улыбаюсь я.

А её голос звучит даже не музыкой, не шёпотом, не шорохом листвы лесов Абсинтии, не ветром, гуляющим в его горах. Нет, он дрожит единственной струной, натянутой в моём сердце. Доносится голосом любви, срывающимся от переполняющего меня счастья. Разливается теплотой по всему телу.

Боги, как? Как я мог усомниться, что это не она? Как мог уйти, когда она была так близко? Когда всё во мне кричало: это твоё!

— Я такой идиот.

— Я знаю.

Ну кто ещё, кроме неё, может сказать королю всея, мать её, Абсинтии «я знаю»?

— Я невыносимо скучал, — выдыхаю в её затылок.

И знаю, что я скучный, серьёзный, занудный по сравнению с ней, но… боги, как я её люблю!

«Спасибо!» — поднимаю лицо к небу. Сегодня снова свинцовому, предснежному небу моего любимого цвета — цвета её глаз.

И я знаю куда мы сейчас поедем. Нет, не во дворец. Это всё потом. Потом он оживёт с её появлением, наполнится её лёгкими шагами, зазвучит её смехом, отражающимся от древних стен, проснётся, согреется её теплом и станет домом. Нашим домом. Сейчас мы поедем туда, где я был счастлив и несчастлив одновременно. Где в тепле одинокого костра искал силы, в бесконечности пейзажей — уверенность, а в горящих поленьях — истину. Туда, где мне острее всего её не хватало.

Едва мы пересекаем границу королевских владений, отпустив охрану, я поворачиваю в лес.

Мне так много всего нужно ей сказать. Но у меня не просто нет слов — я не могу выразить это ничем.

Ни беспомощным взмахом руками, когда мы останавливаемся на краю обрыва. Того самого обрыва, где я мечтал. Когда-то безнадёжно мечтал о будущем с ней.

Ни тяжёлым вздохом, что вырывается из моей груди, всё ещё из-за неимения в моём скудном словарном запасе таких слов.

И моё мотание головой, отчаянное, бесконечное, яростное, когда моё неверие в происходящее становится сродни миражу — тоже не настолько убедительно, как то, что я хочу сказать.

— Если бы ты только знала, как я люблю тебя, — выдыхаю я, прижимая её к себе.

Её, настоящую, живую, горячую. Пахнущую ванилью, снегом, уютом, мечтой и будущим. Моим будущим. Нашим. Которое она всё же нашла способ нам подарить.

— Если бы ты только знал, как люблю тебя я, — прижимается она ко мне спиной, стоя на краю «нашего» утёса. С которого открывается вид на бескрайние холмы.

И ветер раздувает её волосы.

Я убираю их со лба и касаюсь его губами.

Да зачем нам слова, когда теперь у нас есть всё это.

— Будет снег, — шепчет она, заставляя меня содрогнуться от мучительного спазма желания, которое вызывает во мне её шёпот. Всегда вызывал.

— Я знаю, — разворачиваю я её к себе и приподнимая лицо, заглядываю в глаза.

Вот что я могу противопоставить её телу? Её настоящему, живому, такому желанному телу. Которым я бредил, о котором мечтал. Но даже в самых смелых мечтах не мог представить, насколько она хороша. И я скольжу губами по её щеке, по шее, зарываюсь носом в ямочку ключицы и замираю, чувствуя болезненную каменную твёрдость не просто в штанах, у меня каменеет весь низ живота. Я не просто хочу её. Орт меня подери, я изнемогаю от этого невыносимого желания. И надо срочно что-то с этим делать, потому что я скорее сдохну, чем прикоснусь к ней без её согласия, но я не могу.

— Даже не думай об этом, — безошибочно угадывает она единственное, чем теперь заняты мои мысли.

— О чём? — губами веду я по шее вверх, изображая святую невинность.

— Я теперь девушка приличная, — отстраняется она, коварно улыбаясь. — До свадьбы ни-ни. Вот женишься, тогда и поговорим.

— Нет. Нет. Нет. Только не это, — театрально хватаюсь я за разбитое сердце.

— Не хнычь. Думаю, тебе пока меня не было, и так неплохо перепадало, — хмыкает она. Такая решительная. Ревнивая. Мстительная. Трудная. Моя.

— Ну ты же знаешь, как просто я это решаю, — улыбаюсь я. — Сейчас свистну. И священника привезут прямо сюда. Обвенчают, повяжут, окольцуют и дело с концом. Потом за ногу и в койку. Пять минут потерпеть и всё… плакали все твои мечты о предложении руки и сердца, преклонив колено, белом платье, фате до пола, шикарной церемонии, море белоснежных цветов. Я ничего не забыл?

— Погоди, погоди, хочешь сказать, лошадей в нарядных попонках не будет? И детишек, разбрасывающих лепестки роз? — упирает она руки в бока, а потом зябко передёргивается от холода.

— Не-а, — снимаю с себя плащ, накидываю на её плечи, укутываю и даже с облегчением выдыхаю, отгораживая её от себя плотной, утеплённой тонким мехом тканью.

— Вот ты гад, — качает она головой. — На святое покусился. На лошадок.

— Ага, — хитро улыбаясь, уверенно киваю я. И иду к кострищу, отгороженному от ветреного обрыва притащенным мной же толстенным бревном.