Глава 31. Георг

Да, у меня даже получается переставлять ноги. И даже присесть, хотя штаны сейчас и кажутся на редкость узкими.

— И никто не упадёт на нашей свадьбе лицом в салат? Мы не разрежем торт, держась вдвоём за нож? И я даже не объемся до тошноты крема из взбитых сливок? — спохватывается она и подходит, когда я уже ворошу старые угли.

— А ты любишь взбитые сливки? — кошусь я на неё исподлобья.

— Нет, но должна же я была тебе что-то возразить, — помогает она уложить свежий хворост на старое кострище. — Вижу, у тебя тут уже всё приготовлено.

— Я приезжал сюда почти каждый день, — чиркаю я огнивом, поджигая пучок мха, чувствуя, как дрожат руки. — Конечно, в свободное от борделя время.

— А, ну да, — встаёт она за спиной. Накрывает меня полами плаща. Прислоняется ногами к спине. — Тогда боюсь ты был тут очень редко.

— Даша, — выдыхаю я, больше не в силах выдерживать ни её близость, ни этот шутливый тон, но ведь она, орт побери, это знает. — Не делай этого.

— Почему? — встаёт она на колени, обхватывая меня руками за плечи. — Гош…

У меня сердце останавливается от этого «Гош».

— Потому что я…

— Тс-с-с, — прижимается она ещё плотнее. — Я чувствую то же самое. Мне так много всего хочется тебе сказать. Так много всего спросить. Но единственное чего я хочу сейчас — снять с тебя эту чёртову рубашку, — дёргает она ткань, — и прижаться к твоей обнажённой груди. А всё остальное — потом. Давай, потом.

— Нам нельзя, — качаю я головой.

— Серьёзно?! — перегнувшись вперёд, удивлённо разглядывает она меня.

Боги, меня трясёт от одного взгляда на неё. От вида этого нежного пушка на её персиковой коже. Он изгиба скривившихся в ухмылку губ. И её рука, привычно убирающая назад мои волосы, заставляет меня просто взвыть от невыносимости этих прикосновений.

— Совершенно серьёзно, — бросаю я прутик непонятно как оказавшийся у меня в руках. — Потому что ты невинна. Мы не венчаны. И я ни за что не прикоснусь к тебе до свадьбы.

— Боже, какой ты оказывается… правильный, — смеётся она, снимая плащ. Расстилает его возле разгорающегося, потрескивающего сухими ветками костра. — Нет, если, конечно, ты предложишь, я, может быть, и соглашусь… выйти за тебя замуж. Но давай всё это потом когда-нибудь, — забирается она ко мне на колени.

— Даш, — выдыхаю я, когда её бёдра прижимаются к моим.

— Гош, — улыбается она. — Это всё твоё. Всё равно твоё. И только твоё. Сейчас. Потом. Всегда. Меня не останавливало это раньше. Не остановит и сейчас. Особенно все эти ваши дурацкие условности. Просто возьми меня. Или это я тоже должна сделать сама?

— Надеюсь, я справлюсь, — зарываюсь я в ямочку между выступающих из её корсета холмиков груди. И пока она расстёгивает мою рубашку, достаю из ножен клинок.

— Да что же ты… Варвар! — ударяет она меня кулаком по плечу, когда тесёмки корсета на её спине распадаются под острым лезвием.

— Неужели ты думала я буду возиться с этими завязками? — хмыкаю я, привлекая её к себе. — Иди сюда. Просто иди сюда, — срываю я это ортово платье. — Я хочу видеть тебя. Я хочу чувствовать тебя. Я … О, боги! Сжимаю я в ладонях её обнажённую грудь

— Как всегда правую, — смеётся она, откинув голову, когда я целую затвердевший сосок.

— Левая у тебя не хуже.

Касаюсь языком возбуждённого, упругого бутончика.

Убейте меня! Просто убейте, чтобы я не мучился. Потому что от запаха её кожи, от тяжести груди, от упругости живота меня сейчас порвёт.

— Если ты наивно думаешь, что я смогу остановиться, — укладываю я её спиной на плащ, снимая то, что она назвала колготки. Стягивая эту плотную ткань вместе с кружевными трусиками, стараясь не смотреть туда, где шелковистым треугольником на лобке темнеют волосы и уходят в такую глубину между ног, из которой мне никогда не вынырнуть.

— Если ты наивно думаешь, что я собираюсь тебя остановить, — помогая мне избавиться от штанов, тянет она меня к себе, — ты сильно-сильно ошибаешься.

— Тогда пусти меня, — огибая языком пупок, я прокладываю дорожку поцелует ниже, ниже, ниже… и осторожно развожу в сторону её ноги. — Клянусь, я знаю, что с этим делать.

И да, оказывается, я ортов собственник, но касаясь кончиком языка этих нежных розовых складочек у меня ощущение, что я сам лишаюсь девственности. Первый раз по-настоящему. С душой. Со знанием дела. С таким адским огнём в паху, что, если я не извергну в неё этот огонь, меня испепелит дотла. Если не почувствую это скольжение плоти, обхватывающей со всех сторон то, что доставляет мне такие невыносимые муки своим пульсирующим желанием, сдохну от разрыва мошонки.

Боги! Она пахнет деревом. Такой тонкий-тонкий запах влажной свежеструганной древесины. Такой свежий, лёгкий запах истекающей соком коры. И как тонкий послушный ствол, застонав она выгибается от моих прикосновений.

Когда-нибудь потом она будет улетать от одного этого прикосновения, но сейчас её руки настойчиво тянут меня вверх. И туда, где только что был мой язык, упирается то, что доставит ей сегодня далеко не удовольствие.

Но она сама направляет меня рукой. Наши глаза встречаются.

— Возьми меня, — шепчет она. И порывисто вздыхает, когда я вхожу одним уверенным мощным толчком.

Толчком, после которого я уже не могу остановиться. Я погружаюсь в неё снова и снова, глубже и глубже, одержимый только одним желанием — ей обладать. Утонуть в ней, раствориться, остаться навсегда. Заставить её стонать, кричать, визжать от наслаждения. Но это тоже потом, не сегодня. Сейчас, преодолевая её боль, я хочу, чтобы она знала только одно: я люблю её. Я люблю её так, что хочу, чтобы вся эта боль досталась мне. Мне одному. Но накатывающее волнами желание туманит рассудок.

— Боги, как я люблю тебя, — шепчу я в её приоткрытые губы, когда сдерживать это уже не остаётся сил и прижимаю её к себе, когда в мучительной судороге дёргается моё тело, извергая в неё самое ценное, что у нас есть на двоих — новую жизнь.