Глава 64. Даша

— А теперь рассказывай, что у вас было с Катериной, — поднимаюсь я с его мокрой груди, пока мой король ещё «плывёт», ещё не в состоянии ни думать, ни говорить, ни шевелиться. — Надо, Гоша, надо! Соберись!

— Даш, ничего не было, — открывает он один глаз.

— Эти сказки будешь Машке на ночь рассказывать.

— Ты вообще ничего не хотела знать, — хмурится он, открывая второй.

— Но теперь я знаю. И хочу услышать твою версию.

— То есть версия Катарины тебе уже известна? — встревожено подтягивается он к изголовью, причём вместе со мной, сидящей на нём.

Нет, но как же мне не нравится эта его тревога. И этот его взгляд. Нет, не испуганный, но резко переставший быть томным. Внимательный, колючий, настороженный.

— Мне ничего не стоит её узнать, — всматриваюсь я в его лицо, а потом перевожу взгляд на кольцо на своём пальце. Нет. Не угрожаю. Предупреждаю, поднимая на него глаза. — Гош, нравится тебе это или нет, но я уже была замужем. И я сыта по горло ложью. Я знаю, как это начинается. Сначала с маленького невинного обмана. Потом ложь во спасение. Затем, чтобы не делать мне больно. А в итоге это уже бесконечное, гнусное враньё, разрушающее всё. Не делай этого. Как бы сейчас тебе ни было трудно признаться, скажи мне правду. И мы вместе решим, что с ней делать.

— Хорошо, — поднимает он руки, останавливая меня. — Хо. Ро. Шо.

Всё обрывается у меня в груди, глядя, как ходят желваки на его скулах, но он был прав: я ведь всё равно не успокоюсь, пока не узнаю.

— Я попробую тебе объяснить то, что я и сам не знаю, как описать. Даш, — выдыхает он, убирая со лба волосы, — ты несколько месяцев была в её теле. Понимаешь? Ты всё время была Катариной. И как я ни старался, как ни сокращал себе жизнь, глотая эту отвратную гремучую смесь, что сделала для меня Старая Аката, чтобы видеть тебя такой как ты есть, всё равно постоянно видел Катарину. В своей постели. В своих объятиях. Подо мной. На мне. Понимаешь? Катарину.

— Да, — киваю я.

И я на самом деле понимаю. Потому что и сама всё время видела Катарину. В зеркалах и без. В платьях и обнажённой. В объятиях Георга и глазах Дамиана. И пользовалась её юным телом на всю катушку, чтобы соблазнить влюблённого в неё Гошку. Нет мне прощения за это. И это и есть моё возмездие. Справедливое. Заслуженное. Моё. Но что из-за меня страдать придётся им обоим, ведь мне и в голову не пришло.

— И когда ты вернулась в свой мир, — опускает он глаза, а потом снова поднимает. — Я ждал. Как я тебя ждал! Верил, что ты вернёшься. И понимал, что ты не она. Но каждый раз нечаянно цепляя её взглядом, встречаясь с ней глазами, глядя, как она смеётся, как убирает за ухо волосы, как поправляет юбку, прежде чем сесть, я с ума сходил от терзавших меня чувств. Но хуже всего было не это.

— Она чувствует к тебе то же самое, — закрываю я руками лицо, вспоминая как однажды после очередного крышесносного секса подумала о Катькином теле: «Пусть это останется в нём навсегда — ощущение полного кайфа. Когда тебя любят так, что хочется ещё, ещё и ещё. Может в те дни, когда меня уже не будет, и Катька почувствует рядом с Георгом хоть малую часть того, что чувствую я. Как я сполна ощущаю безумие его нерастраченной страсти, адресованное, возможно, как раз ей».

Господи, что же я наделала!

— Ей во сто крат хуже, чем мне, Даш. Не упрекай её. Пожалуйста! Если кто и виноват в том, что произошло, то только я. Клянусь, только я. Я знал, что у них всё плохо с Дамианом. И знал, почему.

— Он решил посвятить себя религии? — выдыхаю я, убирая с лица руки.

— Хуже. Он был создан для монашества, для отречения от плотских утех, для служения богам и никому более. Его даже в борделе окрестили «вечный девственник». И я виноват в том, что притащил его туда, что пытался сделать из него настоящего мужика. Идиот! — вцепляется он пальцами в волосы. — Но это так сложно: принять чей-то выбор, отличный от своего.

— Это действительно сложно, — кладу я руки ему на грудь. — А ещё он не смог смириться с тем, что она была твоей женой.

— Не смог. И вряд ли захотел бы. Прости меня, — кладёт он свои сверху. — Я знал, получив от Катарины приглашение, что добром это не закончится. Чувствовал это напряжение. Знал, что ей даже хуже, чем мне. Но я писал тебе письма. Одно, второе, третье…

— А я не отвечала. И ты отчаялся.

— Нет. В том-то и дело, что не отчаялся. Но всё равно поехал.

Не знаю почему, но я готова. Готова ко всему. К самому худшему. К тому, что он соврал. Дважды. К тому, что на самом деле он не устоял. Что он трахал чёртову Катарину, как меня сегодня, всю ночь напролёт. И что, чёрт побери, им было хорошо.

А ещё к тому, что он всё равно не сознается. Потому что я бы не созналась. Ни за что.

Ни. За. Что.

Потому что есть вещи, которые даже под страхом смертной казни я бы не озвучила. Они умрут со мной. Мои страшные, постыдные тайны. И пусть тот, у кого их нет, бросит в меня камень. А я не брошу. Ни в Катьку. Ни в Гошку. Я прощу. Приму. И никогда не попрекну его этим.

— Это был очень тяжёлый разговор, Даш. И очень личный. Прости, но… — он прижимает меня к груди, вдыхает запах моих волос. Медленно. Глубоко. С чувством. — Я не могу рассказать тебе всего. Не могу.

— Я понимаю, Гош, — обхватываю я его за шею. Зарываюсь в волосы. А потом прячусь в ямочке его выпирающей ключицы. Спасаюсь бегством в горячей шелковистости его кожи. Тону в его запахе. Аромате чего-то вечного, мужского, мужественного, тестостеронового, что сводило, сводит и во все времена будет сводить нас с ума. — И не надо, Гош. Уже не надо. Я настояла зря. Ничего не говори. Было или нет, я не хочу этого знать. Вот изначально не хотела. Но ты решил развеять мои сомнения. Решил, что так будет лучше. И я тоже проявила слабость. Но сейчас точно знаю: нет. Я не хочу этого знать.

— Уверена? — нет, не с облегчением, но всё же с надеждой выдыхает он.

— Абсолютно, — поднимаю я голову. — Вот только не сочти это поводом, что тебе теперь позволяется делать всё, что угодно. И не вздумай даже представить себе, что я позволю тебе врать, — угрожающе прищуриваюсь я. — Но сейчас не признавайся.

— Даш!

— Нет! — зажимаю я ему рот двумя руками. — Нет, нет и нет!

— Даш, — убирает он мои руки. И взгляд его заставляет меня замолчать, подчиниться и, что хуже, испугаться. — Есть вероятность, что она беременна.

— От тебя? — я зажимаю рот рукой.

«О, боже! Нет! — отчаянно мотаю я головой. — Нет!»

Я сползаю с кровати спиной, пятясь словно рак. Но голова моя так и качается, как у китайского болванчика. Нет, пожалуйста, только не это. Только не сейчас, когда мы всё начали с чистого листа. Когда всё так правильно, так красиво, безупречно, по-настоящему.

— Я понятия не имею от кого она беременна: от меня, от Дамиана, а, может, от Ромки, — садится Георг на кровати. — Может она…

Но я его уже не слушаю.

— От Ромки?! — замираю я, глядя на его скорбное, расстроенное лицо. — Ты вообще в своём уме? Ему всего семнадцать. И он добрый, честный, хороший, светлый мальчик. Они друзья. Друзья, понимаешь? У них чистые, лёгкие, я бы сказала, братские отношения. И не смей! Слышишь, не смей, — наклоняюсь я к нему, — марать их своими грязными домыслами.

Подхватываю с пола платье, но оно кажется мне неподходящей одеждой, а потому я отшвыриваю его в сторону по дороге к шкафу.

— Ты куда? — подскакивает Георг вслед за мной.

— Домой! — сбрасываю я с себя его руки, что пытаются меня удержать.