Глава 76. Даша

Глаза никак не хотят открываться, хоть я стараюсь.

Свет сквозь закрытые веки то темнеет, то становится ярче, словно кто-то всё время ходит мимо. Но мне почему-то представляется большой круглый маятник, что качается у меня перед глазами. Такой, как был в часах на стене у бабушки. А уже слово «время» напоминает, что разлёживаться мне некогда, заставляет дёрнуться и сесть.

— Вы меня слышите? — слабый женский голос, на который я с трудом разлепляю один глаз. Но тут же зажмуриваюсь и снова падаю. На жёсткое.

— Ты кто? — делаю вторую попытку подняться, теперь не такую активную. Рассматриваю сквозь щёлочки глаз очертания. Блондинка, с длинными волосами. — Конни?

— Иногда мне кажется, что так меня тоже назвали, — отвечает она. — Я принесла вам попить.

— А мы где? — опираюсь я на локти и вот теперь вижу её. Чёрт! Да она и правда похожа на Коннигейл, вот только я теперь точно знаю кто она.

— Кажется, это дворец императора Филиппа.

— Ну кто бы сомневался, — хмыкаю я. — А ты значит, и есть Годелин?

— Так меня называет Амато. А как зовут тебя?

— Дарья. Можно просто Даша, — опускаю я на пол ноги с жёсткого топчана, беру у неё ковшик с водой. Делаю глоток и тут выплёвываю на пол. — Это что за гадость?

— Настой, что мне дают каждый день вместо воды. Амато говорит, что его нельзя пить, что от него я дурная, ничего не помню и всё время сплю. Но ничего другого у меня всё равно нет. Приходится пить это.

— Ясно, значит, фей тоже здесь. Что и следовало доказать.

— Вы знаете Амато? — удивляется она.

Сердце обливается кровью, глядя на эту девочку. Бледную, словно она год не видела солнца. Потерянную, видимо, от того, что ничего не может вспомнить. И в то же время такую открытую, что даже не узнав моего имени, уже всё мне рассказала: и про воду, про Амато, про свои проблемы с памятью. Хотя, возможно, инстинкт самосохранения ей тоже слегка потёрли, или она плохо соображает из-за этой «огненной» воды.

— А где, говоришь, твой Амато, — встаю я.

Впрочем, я и сама слышу. Где-то за стеной мелодично играет дудочка.

«Стройный мальчик пастушок, видишь я в бреду», — слегка покачнувшись, хватаюсь за каменную стену камеры.

Именно тюремную камеру эта комнатка и напоминает. Хотя нет, скорее келью, судя по тщательной, но старой побелке, скромности обстановки и висящей на стене иконке. Да и девушка в таком простом коричневом платье, как были у служанок в Белом доме, словно послушница.

Выйдя в коридор, где так же как в комнате свет падает из размещённых прямо под потолком окон, я окончательно убеждаюсь в том, что это если не монастырь, то точно что-то церковное, но давно заброшенное.

— Дарья Андреевна, — подлетает фей, увидев меня. Но тонкая цепь, которой он прикован к стене, не позволяет ему особенно размахнуться, и он бессильно падает на топчан.

К своему стыду, я его не помню. Да, где-то среди своих сородичей он, конечно, мелькал, видел меня, попадался на глаза, но вот мне ничем особенно не запомнился. Симпатичный темноволосый восемнадцатилетний парень с дудочкой.

— Привет! А тебя, значит, приковали, — дёргаю я цепь. Ага! Хрен там! — А шпага?

— Отобрали, — пожимает он плечами.

— Логично, — сажусь я рядом с ним. — И что будем делать?

— А что вы тут делаете?

— Меня судя по всему тоже похитили. Возможно, ради того, чтобы Георг подписал любые условия, что ему продиктует Император.

— Скверно, — вздыхает он. — Но вас же наверняка ищут в отличие от меня.

— И тебя, Амато, конечно, ищут! Не волнуйся, мама твоя держится. И все верят, что ты жив и вернёшься. Присаживайся, Годелин, — двигаюсь я, показывая на место рядом с собой девушке, застывшей с выражением недоумения на лице.

— Значит, они не поверили в записку, что меня заставили написать? — столько надежды в его голосе.

— Поверили, не поверили, теперь какая разница. Надо думать, как отсюда выбираться. Где мы, кстати?

— На территории императорского замка. Какая-то старая постройка, которую давно снесли, и сверху построили часовню, но заброшенные подземные помещения остались. Я, когда хотел сбежать, видел и стены, которыми окружён замок, и дворец, и сторожевые башни.

— Что же не сбежал?

— Из-за меня, — всё же садится рядом Годелин.

— А потом меня приковали, — показывает он на цепь. — А Коннигейл? У неё получилось выбраться?

— Получилось, — киваю я.

— Это она вам про нас рассказала?

— Если бы. Я, честно говоря, не очень верила, что она ничего не помнит, но судя по Годелин, видимо, её тоже лишили части памяти.

— Зинанта, — кивает он.

— А как Годелин сюда попала, знаешь? — кошусь я на девушку, которую кажется ничто в этом мире больше не интересует, кроме затяжки на платье, из которой она вытаскивает нитку.

— Зинанта сказала, что её отец скоро умрёт, но она знает, как ему помочь. Для этого Годелин должна поехать с ней.

— И доверчивая девочка села на корабль, никому ничего не сказав, чтобы спасти своего отца?

— На самом деле она совсем не такая, — вздыхает он, глядя как та с отупением сумасшедшей наматывает на палец выдернутую нитку. — Она бойкая, смелая, отчаянная, совсем как вы. Зинанта так и не смогла заставить её делать то, что ей нужно.

— И тогда она решила найти более покладистую Коннигейл и поменять их телами? — догадываюсь я.

— Но Коннигейл сбежала прямо во время ритуала. А Годелин теперь чем-то травят, что она стала такой, — снова тяжело вздыхает он.

Где-то высоко в небе пролетает птица. Тень её недолго скользит по каменному полу и исчезает.

— Вот же гадство, — поднимаюсь я и задираю голову к окну, потому что эта тень вдруг наталкивает меня на одну мысль. — А эти окна что, не зарешечены?