Глава 11

— Катарина! — где-то над ухом, словно гудит комар. Вот опять: — Катарина!

— Что за…? — поднимаю голову. — А, это ты, — снова падает моя дурная башка на каменную грудь короля при виде фея. И вечно она ногам покоя не даёт!

Нет, на какую-то долю секунды мне показалось, что я даже вернулась домой. Словно, бухая в хлам, просыпаюсь в своей постели. И Ленка где-то тут рядом, как всегда храпит воронкой кверху. И бред этот в голове не настоящий, а не из-за невыключенного телевизора. Я прямо готова была растолкать подругу, поделиться, пока не забыла. Нет, ну приснится же такое: эшафот, король, фей, тапочки. Но моя новая действительность оказывается даже краше.

Теперь у меня на руках умирающий красавец-король, который ни черта не знает: ни только что делать со своим хреном, но и со своими чувствами. А бедная Ленка, наверно, рыдает над свежим холмиком на моей могилке.

— Дарья Андреевна!

Этот ещё навязался на мою голову! И зачем я его только послушала? Жила бы сейчас в счастливом неведении. Мало мне было проблем.

— Чего тебе надобно, Карло? — тяжело вздыхаю я и приподнимаюсь. — Не до тебя мне сейчас.

Такая приятная тяжесть от горячей мужской руки, что аж на слезу пробивает.

— Горюшко ты моё луковое, — вытаскиваю из царских густых волос бигуди. — Ну и что мне теперь с тобой делать?

— Дарья Андреевна! Вы видели что-нибудь?

— Уйди, Карлуша, я в печали, — отмахиваюсь я, стирая с Гошкиной щеки помаду. Чего я только не видела! — Уж нафеячил ты, так нафеячил. Потерпи. Потом поговорим.

Веду пальцем по породистой горбинке носа повелителя.

— Гошик, мальчик мой, просыпайся! Просыпайся, скотина! Страна в опасности! — пытаюсь вытереть и губы, но это плохая затея: помада пачкается, а рука короля, что до этого покоилась на моей спине, оживает и резко подтягивает меня вверх.

Мама дорогая! Какой взгляд!

— Катарина?

А голос! Ну, всё! Я кончила.

— Да, мой король!

А штука, что сейчас упирается в моё бедро, надеюсь, пистолет?

Эту спасительную мысль додумать я не успеваю, потому что оказываюсь на кровати, слегка прижатая мускулистым торсом.

— Что я делаю в твоей постели? — прямо-таки ставит меня Его Неосведомлённость перед нелёгким выбором, что же ответить. Спишь? Любишь меня? Расплачиваешься за свои грехи? Мимо проходил, прилёг отдохнуть?

— А что ты делаешь? — не рискую я ответить. Отклоняюсь, глядя, как скорее извазюкала его помадой, чем вытерла.

— Не знаю, — выдыхает он, наклоняясь к моим губам. Не сводя с них глаз.

Мля, ну всё! Я второй раз кончила. Надо летописцу сказать, пусть два раза за сегодня королю там припишет. Ну нельзя так дышать на меня, в конце концов! Девушка я впечатлительная. Впечатляюсь быстро, завожусь вообще с полпинка. Вот чуть пригрел и всё, размякла, как масло.

Я на грани обморока, наши губы почти встречаются, когда без стука открывается дверь.

— Миледи! Ой, простите Ваше Величество!

— Что тебе Фелисия? — отвернув голову, шумно выдыхает он. «Чёрт бы тебя побрал, Фелисия!» — про себя добавляю я.

— Я принесла фрукты, сыр, вино.

— Поставь на стол и убирайся.

И всё то время, пока служанки бегают туда-сюда, я вижу только заросшую жёсткой щетиной скулу Георга и синяк, что всё же я на ней поставила.

— Почему они входят без стука? — шепчу я.

— Потому что я так приказал, — упирается он лбом в моё плечо, но ненадолго. — И не смей выходить из комнаты. Всё, что надо, тебе принесут сюда.

Я не успеваю даже пикнуть от возмущения, когда он отпускает меня и садится.

— Но за что? — слежу я как он трёт виски.

— Ты прекрасно знаешь, — встаёт, так на меня и не глянув, и идёт к двери. — Ты наказана.

— Ах ты гад! — выхватываю я из-под подушки оставшийся тапок и запускаю ему вслед. Но тот врезается в уже закрытую за Георгом Пятым дверь.

Нет, я, блин, нарядилась, как дура. Лежу тут вся такая красивая. Жалею его! А он вон чего! «Приказал он», — передразниваю засранца, слезая с кровати. Вот не думала, что это скажу, но жаль, что не обосрался. Глядишь, спеси поменьше стало бы.

И вообще, не за себя волнуюсь, мне там милостыню полагалось раздавать, а теперь что? Вот потому народ тебя и не любит, тиран нищастный!

— Ты прекрасно знаешь, — снова передразниваю я, садясь на подоконник. Ничего я не знаю! Мог бы потрудиться объяснить. Чуть не придавливаю замешкавшегося Карло. — Есть закурить?

— Не курю, — усмехается он, водружая на голову свой потрёпанный берет. — Мне одна тётенька сказала: вредно.

— Вот тоже кровопийца, — отмахиваюсь я и встаю.

Нужны мне его микроскопические цыгарки, когда у меня целый кувшин вина.

— Спросишь у короля, где он взял этот бутылёк, — теперь я передразниваю Карлу, пока до краёв наполняю бордовой жидкостью металлический кубок, украшенный чеканкой. — Ага, спросила. Вообще душевно поговорили. Ты не мог эту сваю попозже убрать? — разворачиваюсь я к фею с бокалом и гроздью винограда в руках.

— Чтобы вы нацеловались? — и снова этот смешок.

— Он вообще-то мой муж, — принюхиваюсь я к вину. — А ты, мелочь, просто ещё ни хрена не понимаешь, когда правильно разговоры заводить.

Делаю пробный глоток. На вкус как хорошее Киндзмараули. Ну что? А жизнь-то налаживается!

— Ты здесь не за этим, — ковыряет фей дырку на колене.

— Так у меня оказывается есть миссия? — сажусь рядом с ним и отпиваю ещё. Или это что было? Закусываю принесённой виноградиной. Протягиваю гроздь злобному феёнышу. — Ешь и давай уже, рассказывай.

— Сначала вы.

— Ага, — киваю я. — А ключи от квартиры, где деньги лежат, не хочешь?

— Там были какие-нибудь документы? Король с утра что-нибудь подписал?

Ты посмотри настырный какой!

— За что Катька ненавидит Георга? Что такого произошло между ними? — кладу я гроздь рядом с ним и ставлю бокал на подоконник.

— А я почём знаю! Мне было тогда лет десять, — достаёт он из ножен шпажку. — Она никогда не рассказывала.

— Ну раз посчитал, значит, знаешь. И слухи, наверняка, ходили.

— А я слухам не верю, — рассматривает он кончик своего волшебного оружия. — Король получил приглашение от Императора для обсуждения каких-то вопросов, связанных с феями. Ты видела эту бумагу? А прошение, что подало ему вчера наше магическое сообщество? Он его читал? Что он думает об этом?

Использовать меня решил? И ты посмотри какой идейный, прямо революционер. Только несмысшлёныш ещё! Да кто ж так сразу выкладывает, что именно тебе надо? Ну, мне это только на руку. Теперь пока всё не узнаю, ничего не скажу. И знать ему, что я никаких документов не видела, не обязательно. «Или видела?» — напрягаю я память.

Что-то было там ещё в воспоминаниях короля, после того, как он отымел меня, сволочь, и ушёл. Злой, расстроенный, рвущий себе душу на немецкий крест. Одно и утешает, что это доставило тиранищу куда большие страдания, чем несчастному Катькиному телу.

«— Уберите к Орту эти подсвечники! — сталкиваю я на пол со стола массивные канделябры. Уж не знаю, чем они провинились. Не важно. Бесят. — Приготовите ванну! Пошлите за канцлером! Казните кого-нибудь в конце концов!

Оглядываюсь в поисках того, чем  запустить в стену. Чернильница пролетает в опасной близости от лица Барда.

— Ай-яй-яй, Георг, — качает он головой, глядя на расплывающееся по ковру пятно. — Мастерицы ночей не спали, кололи изящные пальчики, сражаясь с переплетением нитей, а ты одним взмахом руки и такое полотно загубил.

— Не святая ли церковь нам его навязала? — падаю в жалобно скрипнувший стул, и, скрестив руки на груди, рассматриваю безобразные потёки.

На гобелене в белых одеждах Ог — старший из братьев-богов. Правильный, благочестивый, непорочный, добродетельный. В чёрных — Орт. Насмешник и паяц. Обманщик и баловень судьбы. Злой лукавый прохвост.

— Да, его прислали вместе с новым священником, когда ты вступил на престол, — присаживается на край стола, прямо на наваленные бумаги Бард.

— Напомни мне, а как давно даже из библейских сюжетов вымарали их младшую сестру Наль?

— С тех пор как признали магию в этом мире незаконной, — хмуро почёсывает Барт бороду. — И ты не хуже меня это знаешь. Видимо, симпатичная рыженькая сестрёнка вызывала неоднозначные чувства у вынужденных блюсти целибат служителей церкви, потому синод и внёс поправки. Не желаешь, кстати, навестить брата?

— А что, Таирий вновь прислал надушенное письмо, полное витиеватых изречений, с сожалениями о моём несносном поведении и обещаниями молиться за меня?

— Нет, но говорят, его назначили помощником архиепископа. Император ловит каждое слово Его Преосвященства, как голодная собака кость. А архиепископ ценит Таирия.

— Всё, замолчи, — вытаскиваю из-под его задницы верхний свиток. — До чего же скучны все эти государственные дела. И это приглашение Императора так не вовремя, — отшвыриваю к Ортовой бабушке бумагу.

— Да, понимаю, — усмехается в усы Барт. — Молодая жена. Жаркие ночи. Знойные дни…»

— Дарья Андреевна? — выводит меня из задумчивости Карл.

— Да, валялась там какая-то бумага на столе. И печать на ней такая…

— Зелёная? — оживляется он.

— Ага, вроде вот как ты.

— Врунья! — подскакивает он и тыкает в меня шпагой. — У Императора печать алая!

— Ах ты, гадёныш! — сгибаюсь я в сторону ощутимого укола в бок, но это вовсе не мешает мне схватить Карло за ухо и шпагу эту его дурацкую отобрать.

— Знаешь, что? Шпаги детям не игрушки. И я тебе не мамка, — скручиваю я его крошечное ухо, пока вцепившись, он виснет на моей руке, — нянчится с тобой не буду. Давай рассказывай, что тут к чему!