Глава 12

— Отпусти, дура! — дёргает он в воздухе ногами.

— Ах, ещё и дура? — прикалываю я шпагу на корсет, как булавку, и высовываю дерзкого феёныша в окно. — Тогда вали отсюда. Давай, давай! Лети, Икар! — стряхиваю я его с руки. — Без тебя разберусь.

И хоть его тонкие крылышки уже вовсю стрекочут в воздухе, в мой палец он вцепился просто намертво. Только берет от моих усилий слетает с его головы. И воспользовавшись моментом, когда он пытался его подхватить, я его сбрасываю и захлопываю окно.

Никуда он не денется без этой своей волшебной шпалочки. И пока он там ищет где-то внизу свой пажеский убор, сама пытаюсь колдовать. Чтобы его подразнить, конечно, но мало ли.

— Ахалай-махалай! — произношу я самое известное в нашей стране заклинание, взмахивая этой «цыганской иглой» и направляя её куда попало. — Махалай-ахалай!

— Ничего у вас не выйдет, — заглядывает фей снаружи в кусочек бесцветного стекла в витраже.

— Выйдет! Ещё как выйдет, — выразительно поднимаю я ногу. — Туфли себе удобные наколдовать что ли? Вдруг я здесь надолго, а мозоли дело быстрое, с качеством медицины у них здесь явно так себе. — Ляски-масяськи!

Конечно, ничего не выходит. И башка занята не тем. Кто же ранил Его так и за что? И если рана отравленная, значит, хотели убить наверняка. Раз к знахарке обращался, значит, лечит? И что, на всю страну не нашлось ни одного приличного лекаря? Только вот эти, подсовывающие непонятно что? И к феям поди обращался. Ну, не настолько же он гордый дурак! Или настолько? И ведь не спросишь. Или спросишь?

Эх, мало информации, мало. Одно беспокойство.

Надо сосредоточится на какой-нибудь ерунде.

Не думать о лабутенах! Не думать о лабутенах! Как там ещё говорил Гарри Поттер?

— Опиздюней! — взмахиваю я, глядя на местные шёлковые лодочки-колодочки, а потом вытаскиваю ногу. Педикюр вот ещё надо. — Педикюр-маникюр!

Ни хрена. Я, конечно, не особо и верила в успех своей колдовской техники, но не могла не попытаться. И в приоритете сейчас не это сложное колдунство, а всё же проучить дерзкого парнишку. А то взяли моду обзываться да командовать. Один, не смотри, что больной. Второй вообще от горшка два вершка. Никаких тапок не них напасёшься.

Кстати, тапочки! Притаскиваю на подоконник так удачно пригодившиеся лапти. Хотела Гошику их подарить, на память, но не заслужил, грубиян. Второй раз его не погоняешь, он теперь стреляный воробей, а мне опять что ли босиком ходить?

— Эх ты, двоечник! — составляю тапки одну к одной, не глядя на Карло. — Даже тапки по размеру наколдовать не смог.

— Тётенька, — стучит мне в створку фей. — Пустите меня, пожалуйста!

— А то что? — бросаю на него строгий взгляд, когда он носом прижимается к стеклу. — Тебя мама наругает?

— Меня и так выпорют за то, что я из дома сбежал и за испорченный костюм. Меня наказали и вещи забрали, я его у младшего брата стащил.

— И правильно выпорют, нечего брать чужие вещи, — размахиваю я палкой. — Трах-тибидох! Писька-отвалиська! Премии лишу! — вот последнее у нас на работе всегда срабатывало. Голос только надо построже. — Премии лишу! — как могу изображаю я своего злобного начальника. А вид у парнишки за стеклом как у Ленкиного кота, нагадившего в новые туфли. Невинный и жалостливый. — И нечего давить из меня слезу. Наказали, значит, заслужил. Помощник, называется, — хмыкаю я. — Нет, друг, называется! Давай колись, что ещё за прошение?

— Вот, — показывает он мятую бумажку, стоя на перекрестьях декоративной решётки, защищающей витраж, и держась за неё рукой. — Это в кармане было. Я вам друг, правда. Но если я смогу про это что-нибудь узнать…

— Думаешь, хворостиной тебя не отстегают? — приоткрываю крошечную щёлку, чтобы забрать эту писульку.

— Скажите «форте», — подсказывает он.

— Форте! — взмахиваю я шпажкой. И, осыпав снопом зелёных искр подоконник, она увеличивает бумажку до размеров нормальной средней помятости желтоватой бумаги.

— Хе-хе-хе! — довольно посмеиваюсь я. И снова направляю палку на тапки. — Пиано!

Снова сноп зелёных искр, и тапки уменьшаются как раз до тридцать шестого нерастоптанного. Аллилуйя! Вот то-то же! Спасибо нашему общему образованию! Не родилась ещё на свет такая палка, чтобы я с ней не справилась.

— Говорю же, двоечник, — вчитываюсь в документ.

Полное непонятных мне слов, помарок и исправлений, явный черновик, это прошение сводится к тому, что некое магическое сообщество просит у Его Величества не оставлять его без его помощи и защиты.

Да феи, похоже, правда, в беде. Не зря к королю приходили с челобитной. Ладно, плюс в твою карму, Карло! Верю, что искренне о своих беспокоишься.

— А это что за ДПС? — разглядываю гербовую печать с тремя буквами.

Неприятным холодком в груди растекаются воспоминания о неоплаченном штрафе. Нет, я конечно, могла бы поспорить с инспектором, что не ехала я вовсе с такой скоростью, но чёртову дрону с камерой ничего не объяснишь. Интересно, а сегодня какой день? Там до одиннадцатого по квитанции была скидка. Блин, о чём я? О чём? О душе беспокоиться надо, не зря ж она попала сюда, в это тело. Ну, очень хочется верить, что не зря, а я всё о мирском, о прошлой жизни, о туфлях, о неоплаченных штрафах.

— Это Департамент Пространственных Связей, — сообщает фей в щёлку. — Так называют фей по протоколу.

— По протоколу, — хмыкаю я. — Слышь, товарищ командир, я тут случайно права дома забыла…

— Миледи, впустите меня, пожалуйста! — нетерпеливо подхныкивает он. — Если меня увидят, поднимется шум, а вы же не хотите, чтобы кто-то узнал, что вы не настоящая Катарина.

Шантажировать меня решил? Ай да Карло, ай да молодец!

— Ишь как заговорил, — наклоняюсь я к стеклу. — «Миледи». «Пожалуйста». И что будет, если узнают?

— Вас будут пытать калёным железом. А когда вы всё равно ни в чём не признаетесь, потому что ничего не знаете, казнят.

А теперь запугивает и торгуется. Смышлёный засранец. Вижу, толк будет… когда подрастёт. Но со мной ему не тягаться. И, «калёное железо», пожалуй, серьёзная заявка на то, чтобы открыть окно, но не больше.

— Знаешь что, мальчик. Вот только не надо меня пугать, — распахиваю я створку. — Я ходила в школу в пионерском галстуке, я конспектировала в институте «Апрельские тезисы», я покупала сигареты по талонам, красила волосы гидроперитом с аммиаком. Пережила перестройку, дефолт, пару-тройку кризисов, санкции. Да что там санкции! Я ветрянкой в тридцать лет переболела. Чуть не сдохла. Знаешь, что это такое?

— Нет, — он энергично качает головой.

— Тогда сидите, фей, и не пи… ликайте. Нет, пиликайте, только, по существу. А мне уже ничего не страшно. Ничего, Карл!

— Но это правда, миледи, — устраивается он на подоконнике. — В этом мире магия вне закона. А феи — магические существа. Посредники между мирами. Они к кому попало не прилетают. И если меня заметят…

— Сдашь меня, да? Друг, — хмыкаю. — Я всё поняла.

— Я это не всерьёз, — виновато ковыряет он дырку на колене.

— А вот я всерьёз тебе больше не верю, — убираю я в сторону документ. — И вообще, этот мир сказочный. Литрум. Абсинтия. Не смеши меня, Карл, своими угрозами.

— Может быть, по вашим меркам и сказочный, — снова разглядывает он порванный камзол и вздыхает. — Но как бы он ни возник, он давно живёт по своим законам.

— Так будь добр, расскажи по каким, — церемонно кланяюсь Карлуше, — особенно если хочешь помочь своим. Не тяни резину. И наколдуй-ка иголку с ниткой. Зашью тебе рукав, а потом пойду узнаю у короля про твой документ.

Чего-нибудь обязательно узнаю. Неужто он думал, что правда меня тут удержит? В бездействии и неведении. На всякий случай выглядываю вниз из окна. «И почему люди не летают как птицы?» — рвётся из груди. Кажется, где-то я это уже слышала.

— А вы сможете? — смотрит фей недоверчиво и явно не в моих способности швеи сомневается.

— Смогу, не смогу, но попробую. Сейчас подожду, пока над королём там весь двор наулыбается, а потом пойду подлизываться.

— А если…

— Карл! — подаю я ему шпажку. — Нитки давай, двоечник!

— Я не двоечник! — обиженно взмывает он в воздух.

И моргнуть не успеваю, как в руке у меня оказывается до боли знакомая катушка зелёных ниток с воткнутой в него слегка погнутой иглой. Снова это дежавю. Но я могу поклясться, что это мои нитки. Я буквально пару дней назад подшивала ими новые шторы.

— Я ничего не наколдовываю! Я только перемещаю! — возмущённо стрекочет он крыльями. — Я ваш личный фей. Кровный. Вот к чему вы лично прикасались, только то и могу переместить.

— Чёрт, и тут не повезло, — несу катушку на стол. — Достался какой-то неумёха.

— Вообще-то я по нашим меркам ещё ребёнок, поэтому много не умею.

— Ладно, ладно, кровный фей, не оправдывайся, шучу я, — показываю, чтобы раздевался, и наливаю себе ещё вина. — Это я, выходит, виновата, что не к тому прикасалась? Почему же тогда мои домашние тапки, любимые, стоптанные, в которых я каждый день ходила, ты не переместил?

— Не знаю, — стыдливо прячется он за спинкой кровати, стягивая с себя вещи. — Кто-то трогал их, видимо, после вас.

«Чёрт!» — плюхаюсь я на стул и с расстройства выпиваю залпом полбокала. Ну, точно Ленка! Поди в гроб мне их с собой положила. Ну как же! Любимые. Навалила мне там, наверно, вещей, чтобы на том свете уютно было. Она же жуть какая сентиментальная и во всю эту ерунду верит. И лежу я теперь такая нарядная в гробу в розовых тапочках с меховыми помпонами. Хотя на хрена они мне там? На хрена они мне вообще!

— Скажи мне, друг мой Карлуша, я в своём мире умерла? — выдыхаю, осматриваюсь в поисках салфеток, а потом, за неимением оных, вытираю рот брошенными перчатками. Они всё равно помадой испачканные, не отстирать.

— Конечно, нет! — неожиданно отчаянно выкрикивает Карл, высунув голову из-за спинки, но потом словно одумывается: — То есть пока нет, потому что… в общем, это неважно, — вешает он на спинку рядком камзол, штаны, дырявые чулки по одному. — Катарина сейчас в вашем теле. Но с ней я не могу говорить.

— Погоди. Значит, я в коме, да?

Вот, блин, почему тапки трогали. Дались они мне, окаянные. Ленка мне их в больничку понесла. Ну, что ж, а жизнь-то и правда, налаживается! Вот уже забрезжила надежда. Надо подумать, что там в аптечке у меня есть.