Глава 14

Лёгкой походкой от бедра, постукивая каблучками, я вплываю в малую столовую расписной ладьёй: ревнивой женой, застукавшей мужа с любовницей, коварной злодейкой, разрисовавшей Его Серьёзность под хохлому, непокорной пленницей, сбежавшей от рук тюремщиков. В общем, да, расписной ладьёй.

И тут же сажусь на мель.

Король и не поворачивается. Не дрожит в его руке кубок с вином. Не встаёт поперёк горла кусок мяса, которым он закусывает моё эффектное появление. Он даже глаза в мою сторону не скашивает, наблюдая за двумя детьми, бегающими вокруг огромного стола.

Зато я застываю мраморной статуей, глядя на бантики в его волосах, озорные конопушки на носу, подведённые углём глаза и два алых круга на щеках.

— Эти дети, такие затейники, — машет он небрежно рукой в ответ на мою красноречивую физиомордию. На что девица по левую руку от него хихикает, а потом встаёт, опустив глаза.

— Простите. Ваша Милость! — делает она книксен в знак приветствия.

Нет, мало того, что я оказалась не самой затейной затейницей. Так ещё испытываю ужасные, просто-таки титанические муки, пытаясь не заржать, глядя на это Пугало Гороховое.

И мучения мои многократно усиливаются, когда девица прыскает от смеха, а мне приходится её разглядывать.

Ведь то, что я вижу в этих "полных метр семьдесят" и "чуть постарше Катьки", мне совсем, абсолютно, катастрофически не нравится.

Эти заколотые в высокую причёску возмутительно тугие тёмные локоны. Это позорище, чаще именуемое декольте, оформленное рюшками и сползшее с плеч настолько, что её безобразно упругая грудь вот-вот выпрыгнет оттуда и заскачет мячиками. Но больше всего мне не нравятся ни её смиренно прижатые к животу тонкие руки, ни талия, словно ей удалили два нижних ребра, ни подрагивающие как воронье оперенье ресницы… а её свински безобидное лицо. Мягкое, милое, улыбчивое. Глаза, словно в них туман над озером невыплаканных слёз. И то, как глянув на нашего Царя-Петрушку, она снова хихикнула.

Потому что, чёрт побери, я хихикнула вместе с ней. Потому что нестерпимо захотелось прижаться к этой её молочной груди и рассказать всю свою жизнь как на духу. Потому что одного взгляда на неё мне хватило, чтобы понять: я не могу её ненавидеть. А ещё потому, что она плакала. Эти потёки на щеках, что бы они тут ни использовали вместо туши, ни с чем не перепутать. А слёзы всегда вызывают у меня острый приступ женской солидарности, который меня и накрыл.

— Иди, Маргарита, — не глядя, небрежно машет пальцами король. И январский холод в его глазах никак не вяжется с его скоморошьим видом, когда он тщательно вытирает пальцы о салфетку.

— Останься, Маргарита, — скорее прошу, чем приказываю я.

Ну, же, тряпка, соберись! Твёрже голос! Шире шаг. Но от этого воплощения моей самой смелой мечты о подруге просто невозможно отказаться. Вот прямо как от порции моего любимого коктейля. Я аж сглотнула от появившегося во рту знакомого вкуса текилы, куантро и щепотки соли. И задушевных бесед до соплей, до рези в глазах поутру.

А Коктелька уже развернулась к выходу, но застыла, не зная, что ей делать.

— Подайте Её Милости прибор, — вроде спокойно произносит король, но в каких только школах их учат этому властному тону, от которого началась суматоха, как будто кто-то крикнул «Пожар!» Зато в этой кутерьме я, наконец, приткнула свою задницу на стул.

Не без сложностей, конечно. Мы к таким высоким пассажам не приучены. А потому я честно посражалась со слугой за своё законное посадочное место, пытаясь засунуть стул под себя без его помощи.

И пока я там отстаивала своё право притулить пятую точку, Властное Чудовище снова отправило девушку восвояси.

— Маргарита, останься! — рискуя прямо здесь остаться с откушенной головой, упрямо возражаю я. Но меня от Косматого Чудища спасают дети.

— Ваше Величество, — чуть не сбив моего слугу с ног, неожиданно обступают они короля без страха. Мальчик и девочка, лет пяти. Тоже перепачканные жизнерадостной смесью помады и угля. И явно попробовавшие и то и другое на вкус.

— А как зовут вашу жену? — строит мне глазки девочка.

— Катарина. — (Разрази меня гром!) улыбается ей король.

— Она красивая.

— Я знаю. Поэтому её разрисовывать нельзя, — касается он кончика любопытного носика мальчишки и добавляет тихо: — Ну, бегите!

И даже шёпот у него как гром среди ясного неба. На него из кухни тут же прибегает женщина, словно только этого и ждала, и, схватив за руки, уводит за собой одетых в простые рубахи сорванцов.

— До свидания! — усердно машем мы с Марго им вслед руками, как два котика с лобового стекла моей машины лапками.

И такие странные меня переполняют чувства. Противоречивые. Но их можно выразить тремя буквами.

Во-первых, разрази меня дважды гром, но у Георга будет сын! И он будет растить его сам! Я не знаю, мне даже в голову не приходит, что именно я для этого сделаю, потому что это такой всеобъемлющий вопрос. Но ответ легко сокращается до трёх букв. ВСЁ! (А не то, что первой пришло на ум).

А во-вторых, рвётся вперёд вытянутым средним пальцем как раз то другое слово из трёх букв всем, кто попробует мне в этом помешать.

И выдохнув после приступа неожиданного сентиментального героизма, я возвращаюсь к нашим баранам, точнее к одному.

— Дети нашей кухарки, — поясняет он явно для меня. Его Надменно-Злобное Величество принимается вытирать лицо салфеткой, являя этому свету истину о себе, а Маргарита кидается освободить от невинных бантиков его шевелюру.

И разрази меня гром трижды, но что-то определённо идёт не так. Хотя предо мной ставят чудно пахнущее блюдо с тушёным мясом и овощами. Но это не спасает.

Где мой революционный настрой теперь? Где эти коридорные заготовки, в которых я пугала стражу своим злобным лицом, пока в голове у меня звучало: «Убирай отсюда свою костлявую задницу!», «Прочь отсюда, шалава!» и «Вон, Мля! Вон!»

Это не честно. Я возражаю! Мне что-то не то подсунули. Где моя потасканная соперница, которую я должна была оттягать за вихры и с позором прогнать из дворца? Где рыдающие от смеха слуги? Где нервно икающий король? Хотя о чём я? Его Суровость, даже когда всухомятку жрёт, наверно, не икает. Ибо не царское это дело. А этого, Федота, Якова и всякого.

— Вина? — спрашивая меня, машет Георг Невозмутимый одной рукой виночерпию. Или как его тут зовут? В общем, пухлому белобрысому пацану лет двенадцати, который льёт из высокого кувшина какую-то мутную бурду всем желающим. А второй рукой Величество царственным взмахом отгоняет от себя Маргариту и всё же разрешает ей остаться и снова присесть. Как бы делая мне одолжение.

Ну, спасибо! Я тут как бы победительницей пришла: из-под ареста сбежала, короля губной помадой испачкала, про ужин с любовницей вызнала — заявилась. А он мне это унизительное снисхождение. И глазами на меня так: зырк!

Не дождёшься!

Да хоть обзыркайся. Вон мамзельку до слёз довёл, злыдень, и хватит тебе.

Типа сама напросилась, ну на те за столом мою мамзель?

Нет, я, как женщина современная, без обид, понимаю, что без жены нужна была ему эта подружка. Положение обязывает, организм требует. Летопись опять же — не хухры-мухры, исторический документ. И к девчонке без претензий — работу свою выполняла исправно: спермотоксикоз короля не мучил. В платочек всё же лучше, чем в кулачок.

Но я не знаю, как оно тут у вас принято, а у нас людей голодными не выпроваживают. А девчонка вон ни к чему даже не прикоснулась. Пригласил на обед, так пусть хоть поест.

— Чудесная погодка сегодня не находите? — Нет, не просто так рассматриваю я своё отражение в блестящей стенке бокала. Вроде как разговор поддерживаю. Негоже как-то приличным людям сидеть в тишине.

— Да, вёдро, — растягивает губы в милую улыбку Марго.

— Э-э-э, — вот собственно и всё, что я нашлась ответить. Что-то в светских беседах, я, походу, не сильна.

— Это такая тёплая, ещё сухая, немного ясная солнечная погода, — невинно хлопая ресницами, поясняет она. — Так моя бабушка говорила.

— А моя говорила: грёбаная жара, если вы понимаете о чём я.

— Грёбаная жара, — заливается она звонким смехом, и я, наконец, нахожу у неё малю-ю-ю-юсенький недостаточек. Вот просто незаметный невооружённым глазом.

Она — полная дура.

Нет, женскую солидарность это только усугубляет. Ибо мы своих на войне не бросаем, особенно сирых и убогих с пятым размером груди. Но блин, какое же это приятное чувство найти у соперницы хоть незначительный, а изъян.

С чувством облегчения и превосходства я поднимаю взгляд на подозрительно притихшего супруга. И мой язык снова прилипает к нёбу. Жующий, как корова в Индии, молча и невозмутимо он смотрит на меня так, что будь у меня лёгкое смещение между вторым и третьим шейными позвонками, он бы и это увидел.

Ничего, ничего, сейчас я верну себе хотя бы красноречие.

— За знакомство? — поднимаю я бокал.

Марго растерянно смотрит на Георга, Георг кивает и отломив кусок ноги какого-то мелкого животного средней прожарки, уверенно заявляет:

— Я пропускаю.

Типа я тебе не помощник, сама напросилась, вот и выкручивайся, а я посмотрю.

«Ладно», — уверенно чокаюсь с этой «рабой любви», что кажись, даже чихнуть не может без разрешения Его Демоничности. Чёрные круги вокруг глаз у него так до конца и не стёрлись, и теперь он похож на голодного вампира, обгладывающего кость.

Делаю большой глоток, загораживаясь от него, надеюсь, серебряным кубком.

Чёрт, да что ж в этой малой столовой не так? Просто не вижу я других причин для внезапного невезения. Хотя вино даже на вид показалось мне подозрительным. А сейчас этот ужасный аммиачный привкус во рту.

Подвергшийся внезапной химической атаке организм реагирует быстрее меня. А поскольку по ходу моего спасения от отравления сидит только Георгий, вот в него как раз и отправляется содержимое моего рта. Упс!

Нет, глаза, кажется, он прикрыть успел. С громким стуком на тарелку падает кость. Маргарита ахает. На кухне что-то летит на пол. Я прикусываю губу.

Я же его кажется опять оплевала, да? Неужели мне второй раз отрубят голову? Или у них тут за одно и то же два раза не карают? А то я прямо серийная плевальщица получаюсь.

— Простите, — смущённо покашливаю я, вытирая губы салфеткой. — Это, извините, случайно, не из конской мочи сделано? — А вот и красноречие. Но как же не вовремя-то! — Нет, вы не подумайте, что я пила, но, если это вино, то я точно испанский лётчик.

Его Невозмутимость снова вытирает лицо. И смотрит на меня так, что я понимаю: всё, на этом его терпение кончилось. Его ручища уверенно тянется к моей посудине, так кстати сделанной из металла. И даже по предварительной оценке её веса и тонких краёв, можно сказать, что Его Справедливое Возмездие легко приведёт приговор в исполнение прямо бокалом и прямо на месте.

«Но блин, блин, блин, Гош! Я же Катька. Я же у тебя такая одна. Пожалей меня, а! А я тебе ребёночка рожу», — невинно делаю я бровки домиком. Но перед лицом неминуемой расплаты, всё же закрываю глаза. И ведь что обидно, ладно бы намеренно плюнула, но ведь, как назло, сейчас вышло не нарочно. А он опять обиделся. Или нет?

Ответ короля мужественно принимает виночерпий.

— Замени немедленно! — рычит Его Величество, выплёскивая ему в лицо вино. — И быстро, а то выпорю!

Далее следует оплеуха мальчишке, схватившему со стола кувшин.

— И посуду! — летит вслед пацану кубок. — Замени!

Я застываю с невозмутимым лицом, как статуя богини Гуанинь. У той правда три лица, но мне и одного хватает, чтобы заметить, как облизывает губы ничуть не расстроившийся мальчишка.

Впрочем, и меня такими вспышками гнева и не удивишь. Видала я и летающие дыроколы, и низко парящие хрустальные пепельницы, и планирующие латунные пресс-папье. Чем только не швырял в многострадальную дверь в сердцах наш вспыльчивый директор. Правда, вести при этом светскую беседу с его любовницей не приходилось. Да, и мужем он мне не был.

— Совсем от рук отбились, — трёт супруг изгвазданные рукава белой рубахи грязным платком. Не сказать, чтобы без результата — она становится ещё грязнее. В сердцах бросает платок. И после того как обшитая кружевом салфетка накрывает обглоданную кость, Его Заплёванность гордо удаляется, пожелав нам «Приятного аппетита!»

Мадмуазель Мля, сделав книксен, пулей уносится вслед за ним. Вот сучка! А я-то её в подруги без собеседования записала.

И у меня только один вопрос: что это было, Георг? Мы типа в одной команде?

Но что-то сыкотно. Уж очень не понравился мне взгляд, который Его Подозрительность бросил напоследок.

— Слышь, парень, — подманиваю я пальцем провинившегося виночерпия, когда тот снова наполняет мой бокал. — Сходи-ка посмотри, куда они пошли.

Белёсые брови парнишки взлетают вверх. Но соображает он быстро. Бросает свой кувшин и, глазом моргнуть не успеваю, как выскакивает из малой, будь она неладна, столовой.

— Ну что? Посидим в одного? — приподнимаю я салфетку над обглоданной костью, не найдя собеседницы достойнее. Без энтузиазма пробую очередное вино. Задумчиво тыкаю вилкой в остывшее мясо. Без аппетита ковыряю овощи.

— Её Светлейшиство маркиза де Амвон, — докладывает запыхавшийся мальчишка, — отправилась в свои покои.

Ого, да Марго у нас маркиза, оказывается. И чего это такая высокородная дама подстилкой при короле? Да ещё такой безропотной постилкой. Но на всякий случай уточняю:

— Это же та тётенька с голыми сиськами, что сидела напротив меня, да? — даже пальцем показываю, чтобы пацан чего ненароком не перепутал.

Но он кивает, вытянувшись по струнке.

— И чего она там делает?

— Собирает вещи, чтобы вернуться обратно в бордель, — чеканит пацан слова, как шаг на плацу.

— Чего? — подставляю я ухо, словно не расслышала.

— Сначала она просила Его Величество отрубить ей голову, но не отсылать обратно. На коленях.

— А он?

Пацан угрюмо качает головой, изображая Его Непреклонность. И царственный жест «Прочь!» у него тоже выходит похоже.

— А она?

— Ушла. Теперь плачет и заставляет камеристку бросить это барахло, потому что оно ей всё равно не пригодится. И она всегда знала, что это ненадолго, — передаёт он явно слово в слово, — что он всегда любил эту злую сучку, которая его никогда не любила. Простите, — добавляет он от себя.

— Ничего, ничего, продолжай, — киваю я, пока мои глаза сами собой ползут на лоб. Это же я, входит, злая сучка?

— И сказала, что она лучше тогда утопится, — пацан сглатывает, — чем вернётся.

Он замолкает, и теперь сглатываю я.

— А куда пошёл Его Величество?

— В ваши покои.

— Что?

— Он развернулся и отправился прямиком в вашу комнату.

«Твою мать!» — подскакиваю я. Там же фей! Там же… Твою мать!

— Молодец, парень! Спасибо! Буду тебе должна, — почти выбегаю я, но возвращаюсь, чтобы бросить на стол прилипшую к юбке салфетку. — Как только разживусь наличными, отблагодарю. Но никому не говори, куда я тебя отправляла, и что ты слышал. А то выпорю, — грожу ему пальцем напоследок.

Но далеко убежать не успеваю.

— Ваша Милость, — кланяется мне в дверях генерал Бартоломеус Актеон, командир королевской стражи, Бешеный Медведь и личный телохранитель короля.

И что-то мне подсказывает, что не поболтать по душам за чашечкой чая он меня приглашает, когда его волосатая лапища молча указывает направление.