Глава 15

Буду молчать! Пусть пытают меня своим калёным железом, всё равно буду молчать. Уйду в глухую несознанку. Катька я, Лемье и баста! Все знают, что она сумасшедшая, мне и косить не надо. Вот на буйное помешательство и буду спирать.

Именно такие слова я говорю себе, пока, сопровождаемая Бартом, спускаюсь в какие-то дворцовые казематы. И скрипучая железная дверь в камеру не предвещает ни только ничего хорошего, но даже более-менее сносного.

«Отпрыгалась, козочка!» — прямо читаю во взгляде короля, который, оказывается, меня там поджидает. Но до чего же хорош! Аж дух захватывает. Весь такой опасный, злой, трудный. И уже переодетый. В белой рубахе. В чёрной коже. Плётки ему только не хватает в руках. Но что-то мне подсказывает не в «Пятьдесят оттенков серого» мы будем тут играть. А жаль.

— Садись! — показывает он мне на каменную скамью.

Сажусь. А комнатка прямо скажем, неуютная. Хотя чего ей быть уютной. Камера и камера. Зарешеченное окошко под потолком. Цепь с кандалами рядом в стене. В общем, антуражик нагнетает.

— Георг, — кланяется генерал Актеон.

— Спасибо, Барт, я сам.

«Сам что?» — прямо стесняюсь я спросить, когда дверь за генералом закрывается и мы остаёмся один на один. И он не заставляет себя ждать.

— О том, что ты не Катарина Лемье, я даже не буду спрашивать, — сразу ставит Его Осведомлённость меня в известность. — И это, скажем, не твоя вина, — даже проскальзывает сочувствие в его голосе, но подозреваю Его Великодушие сейчас произнесёт «но».

И пока он тянет, опирается спиной на каменную плиту «аля стол» и рассматривает меня оценивающе, исподлобья, словно ещё не решил, что со мной делать, вытянув шею, я рассматриваю этот стол, на котором кучкой лежат подозрительно знакомые вещи.

— Но ты врала мне. Ты пыталась сделать из меня посмешище. Ты нарушила с десяток законов, каждый из которых предусматривает смертную казнь. И это Ог с ним. Но неужели ты думала, что я не смогу понять, что ты не Катарина?

— Георг, — нет, мне есть что сказать, но почему-то резко понадобилось перевязать на пояс веер. Может, чтобы не увидеть на его лице разочарование?

— Георгиус, — поправляет он.

— Георгиус, — соглашаюсь я и всё же встречаюсь с ним взглядом.

Ах, эти грозовые тучи в его глазах. Он, кажется, зол так, что не испепелит, изрубит меня молниями в капусту.

— Катарина! — дёргает он головой. — Или как тебя там?

— Катарина, — твёрдо произношу я.

— Катарина, — повторят он, всем своим видом давая понять, что мне не идёт. Не звучит. Не подходит.

«Можно подумать Георгиус лучше? — кривлюсь я. — И Рекс особенно».

— Нет, может быть, веди ты себя потише, не суй везде свой любопытный нос, не задавай глупых вопросов, слуги и поверили бы, что ты Катарина Лемье, — шумно выдыхает он, встаёт, идёт по комнатке. — Но видимо, это не в твоём характере. Или там, откуда ты явилась, совсем не учат послушанию? — останавливается у окна, которое даже при его росте, где-то выше его головы, разворачивается. — Смирению? Молчанию? Уважению? Нет? — вновь останавливается у стола.

— Учат, мой король, — выдыхаю я.

Он на секунду замирает, а потом из кучи вещей двумя пальцами достаёт кружевные трусики. Мои трусики, между прочим. И я точно знаю, где он их взял. Оставшись один, фей явно не терял времени даром. Я узнаю и розовый шёлковый халатик с павлинами, и зубную щётку, и початую бутылку шампуня. И даже упаковку презервативов. Боже, они-то мне здесь зачем? Хотя… В общем, похоже, кто-то мелкий и зелёный не только рассказал всё, но и безнаказанно добрался до моей ванной.

— Так что же ты не применила полученные знания? — крутит Его Величество в руках трусы, поглядывая на меня так, словно решает, куда же это можно нацепить. И я, конечно, не горю желанием отвечать, но он и не даёт мне такой возможности, равнодушно возвращая бельё на место. — Ты себе хотя бы представляешь в какой теперь мы опасности из-за тебя? — вновь опирается он на стол. — Хотя бы догадываешься, что будет, если это выйдет за стены замка?

— Меня сочтут ведьмой, мой король? — встаю я и медленно иду к нему.

И снова он замирает. Что видит он сейчас в моём лице? Любимые черты, в которых он так жестоко ошибся? Что чувствует, выговаривая мне за безответственность? Что его обманули? Что на миг, на какой-то короткий миг, когда губы наши едва не соприкоснулись, он ведь решил, что это Катарина потянулась к нему. «Злая сучка, которая его никогда не любила». А он так легко поверил в то, чего так хотел.

Да, я безответственная, чумовая, безбашенная, отчаянная.

Мой король, всё это о себе я знаю и так. Но я даже рада, что не придётся прикидываться другой. Да, я не она. Но я здесь.

— Хуже, — отклоняется он, когда я подхожу вплотную. — Ты применила магию. А магия — вне закона. Ни я, ни Святая церковь, ни один суд не сможет тебя защитить. Тебя признают виновной.

— Меня казнят? — вновь наклоняюсь я к нему, доставая трусики.

— Хуже, — повторяется он, внимательно глядя, как я растягиваю их у него перед носом. — Будут пытать калёным железом.

— Уже дрожу, — шепчу я ему в ухо, — мой король.

А потом бесстыже задрав юбки, натягиваю трусы. Поправляю, так уютно севшие на задницу родные танго. И снова усевшись на скамью, как примерная ученица, складываю на коленях руки.

— Это называется пояс верности, — на всякий случай поясняю я, потому что он всё ещё ошалело молчит. — Так на чём мы остановились?

— На том, что твоего друга фея казнят вместе с тобой, — проходит он как ни в чём ни бывало мимо и открывает дверь. — Барт!

И чёртов генерал входит не один. Он заносит в руках большую птичью клетку. В ней, держась руками за прутья, стоит Карлушка в моей старенькой застиранной футболке, когда-то сиреневой. От прежнего наряда на нём берет, туфли с пряжками (одной) на босу ногу да шпага, которой он заколол футболку. От прежнего облика — фингал под глазом, да из съехавшего на бок выреза торчат крылышки и худющее плечо. И вид у него такой несчастный, что обнять и плакать.

«Карл!» «Дарья Андреевна!» Как разведчик со связным встречаемся мы глазами, и, как истинные Штирлицы не произносим ни звука.

— Он ни в чём не виноват, — подскакиваю я. Ироды бородатые, и так всё выпытали у ребёнка! — Он не хотел ничего плохого.

— Это пусть он сам расскажет, — встаёт по центру комнатки король, когда Барт ставит клетку на стол.

— Я правда не хотел, — подаёт голос Карлушка.

— Охотно верю, — кивает король, но не фею, опять Барту.

И этот Гризли впускает в открытую дверь человечка, одетого в строгий фрак, но ростом едва доходящего ему до колена.

— Ваше Величество, — кланяется мужчинка в пол, снимая шляпу и демострируя лысину, обрамлённую салатовыми кудряшками.

— Дон Орсино, — кланяется ему король в ответ. Ну, как кланяется, слегка кивает головой, демонюка.

— Отец! — восклицает Карл, приникая к решётке.

— Карлито, сынок, — сокрушённо качает головой дон, похожий на упитанного гнома, только нежно-зелёного. — Что же ты натворил!

— Я нарушил запрет, отец! — восклицает узник птичьей клетки. И вся эта сцена безобразно напоминает мне слезливо-трогательную встречу из какой-нибудь мыльной оперы, если бы только эти двоя не были такого цвета, роста и с крылышками.

Сейчас по закону жанра дон должен воскликнуть: «Ты нарушил запрет?», но голос Его Величества не оставляет ему шанса:

— И что же это был за запрет? — приглашает он человечка присесть.

— Запрет на перемещение нематериальных сущностей, — взмывает в воздух дон Орсино и приземляется пятой точкой на край стола.

Я тоже присаживаюсь, ибо с появлением Барта в этом закутке стало тесно, как у негра в жопе. Или там темно? Всё время путаю. Хотя света тоже стало меньше — столько людей в чёрном.

— В данном случае это некая субстанция, которую принято называть «душа».

— Не надо нам пояснять как идиотам, — заваливается рядом со мной на лавку Барт. — Мы прекрасно поняли, что произошло. Расскажите лучше, чем это грозит.

— Ограничение на перемещение нематериальных сущностей было наложено очень давно, — начинает дон с надрывом, — так давно, что в прах превратилось всё, что могло бы рассказать о тех событиях. Так давно, что не осталось никого, кто помнит, почему его принято соблюдать. Так давно…

— И было связано с чем? — перебивает его король.

— С гибелью богини Наль, — скорбно склоняет дон голову. — Но теперь, когда табу нарушено, нам грозит нечто страшное, — прижимает он к груди свой котелок.

И судя по его склонности к театральным эффектам, это «нечто страшное» прямо Армагедец вселенского масштаба. А судя по размытости его показаний, он понятия не имеет что именно. А я-то, наивная, думала Карлуха всего лишь нарушил Катькин запрет вмешиваться, а он оказывает каким-то Запретом Запретов пренебрёг, засранец.

— И как такой страшный, древний, строгий запрет, который никто даже не помнит, — злобно язвит Его Величество, — смог снять такой сопляк, ещё толком не научившийся владеть своей магической шпагой?

— К сожалению, — скорбно склоняет голову дон, — мне это неведомо. Нельзя просто так взмахнуть шпагой и переместить душу. Тем более юнцу. С тех незапамятных времён это умение было утеряно нами навсегда.

— Оказалось — показалось, что утеряно, — вставляю я, но, получив в качестве награды за остроумие ледяной взгляд Георга Пятого, решаю благоразумно помалкивать, пока тут взрослые дяди разговоры разговаривают. 

— Но при этом вы перемещаетесь между мирами. Вся вот эта контрабанда, которой вы приторговываете, — показывает король на стол, называя каким-то обидным словом мои вещички. — Всё это появляется в нашем мире легко и безболезненно. Все эти вещи, что вы притаскиваете и которыми в Абсинтии никого не удивишь. Все эти словечки, которые давно вошли в обиход. Одному мне кажется, что это закономерно, что однажды вы должны были притащить душу?

— А этот ваш абсент, — добавляет Барт, недовольно качая головой.

— Я, конечно, дико извиняюсь, но что не так с абсентом? — снова подаю голос я.

Недолго продержалась, знаю. Но тут что-то имеют против абсента, а он, по-моему, сыграл как раз ключевую роль в моём перемещении.

— Это древняя магия, дарованная нам этим местом, — высокопарно заявляет дон. — Она призывает нас. И мы являемся на её зов.

— Да, мы прекрасно это знаем, что как только где-то кто-то упивается абсентом в стельку, вы тут как тут. И ни дай Ог, там что-то плохо лежит, — упирается король плечом в стену.

И хоть про «упиваться в стельку абсентом» относится ко мне как никогда, тут я отвлекаюсь. Потому что, если есть что-то красивше того, как это Бесстыже Вызывающее Величество стоит, так это только как демонически сексуально он усмехается. Чёрт бы тебя подрал, Георг ты Пятый! Ведь невозможно оторвать глаз!

— Этот мир развивался благодаря нам! — тем временем обижено восклицает дон Орсино. — Он узнал такие великие вещи как часы и мухобойка.

— Вот этой мухобойкой вашему Карлу да по мягкому месту бы, — зыркает на несчастного феёныша король.

— Я хотел её спасти, — совсем сникший Карлушка, сидит в клетке, обхватив колени, и произносит это совсем тихо.

— Спасти?! — на его жалкий писк разражается король праведным гневом. — И чем ей это помогло? Разжалобила палача? Насмешила народ? Или тем, что палач чуть не отрубил голову не ей, а этой самозванке? Нет. Но твоя глупость и безответственность привели к тому, что Катарина сейчас неизвестно где, а мы имеем что имеем.

— Сам ты самозванка! — встреваю я, чтобы пронести громкую оправдательную речь, и даже воздуха в грудь набираю…

— Да заткнись ты! — посылает он меня в нокаут, даже не поворачиваясь. И пока я задыхаюсь от излишка воздуха и гнева, вновь обращается к Карлу: — Она и так бы передумала.

— Она никогда бы не передумала! — подскакивает Карл, и у меня мурашки бегут по спине от его смелости. Я даже песне своего возмездия наступаю на горло, чтобы ему не мешать. Даже когти, кажется, появившиеся у меня, как у кошки, прячу. — Никогда! Ты бы не заставил её изменить решение. Она скорее наложила бы на себя руки.

— Так что же не наложила? — зло усмехается король и то, как стискивает он зубы, аж у меня вызывает зубную боль. И боль другую, душевную, что сквозит в каждом его слове, я тоже чувствую. Даже злость отступает, утонув в этой боли. Как же невыносимо ему знать, что та, к ногам которой он положил бы этот мир, его не любила. Ненавидела. Презирала.

— Потому что тогда погиб бы я, — упрямо наклоняет голову фей. — И, если в вашем мире с ней что-нибудь случится, мы все погибнем: я, вы, — поворачивается он ко мне. — И, если в этом мире с вами — тоже.

— Так не допустите этого! В том мире, — одним взглядом заставляет король вспотеть несчастного дона Орсино. — А моя забота — не допустить в этом, — снисходит он одарить взглядом и меня.

Я от его зырка не вспотела. Чуть не уписалась. От счастья. Хоть это его «забота» вышло, прямо скажем, на троечку по убедительности. Но как сказал!

— Найдите мою жену и верните, — снова поворачивается он к Орсино. — И пришлите мне всё, что есть в архивах по запрету, который этот недотёпа нарушил. А пока, — он поворачивается ко мне, — ты будешь сидеть в замке тихо-тихо, как мышка. Делать всё, что тебе говорят. Не открывать рта без спроса. И молиться, чтобы ни одна душа не заподозрила, что ты не Катарина. Дон Орсино, — кивает он, давая понять, что разговор окончен.

— Я принёс вещи, что вы сказали, — взлетает отец-фей, а потом приземляется на стол ногами.

— Да, ты, бестолковый щенок, — поворачивается Георг к Карло, — тоже остаёшься здесь. Отец принёс тебе одежду. С этого дня Лжекатарина под твоим личным присмотром, — показывает она на меня пальцем. — И за всё, что ты сделаешь не так, будет доставаться ему, дорогая, — с гаденькой улыбочкой кивает он мне.

Бе-бе-бе! Растыкался он своими пальцами. Лжекатарина! Самозванка!

— А по решению нашего вопроса? — проводив глазами Барда с клеткой, обращается дон Орсино к Его Злобствующему Величеству.

— Вот когда вернёте мне жену, тогда и поговорим, — открывает он дверь и подзывает охрану, чтобы проводили дона фея.

— Но Ваше Величество, ведь это может оказаться не просто, а вопрос требует решения, и если Его Императорское Величество сделает Вам предложение…

— Так поторопитесь!

— Дон Орсино! — в последний момент успеваю я остановить отца Карла и вручить отремонтированный костюм. — Вот тут только эти пуговицы, разворачиваю я камзол, они были вырваны с мясом, надо будет что-то подшить с изнанки, а то они не будут держаться.

— О, вы так добры, миледи, — кланяется он, едва ли не со слезами на глазах принимая вещи.

— А как хорошо у вас поставлен удар, — закрывает король за ним дверь и потирает синяк на скуле. — Не то, что у бедной овечки Катарины. Хотя Бард бы со мной, наверно, поспорил.

— У козочки, — поправляю я. — Раньше ты называл её козочка. Кстати, почему?

— Надеюсь, больше ты никого об этом не спрашивала? Фелисию? Других служанок? — усмехается Его Мстительная Язвительность. — Иначе ты выдала себя с потрохами. Даже на гербе рода Лемье изображена коза. Какой бы сумасшедшей Катарина не была, забыть, чем занимается её семья, она бы вряд ли забыла.

— Да, такая белая коза на зелёном фоне. А если для всех я потеряла память? — останавливаю я его вопросом, когда он вроде собирается уходить. И уже жалею об этом.

Да что ж ты делаешь-то, ирод окаянный! У меня аж дыхание сбивается от его внимательного взгляда.

— Значит, придерживайся этой версии. Кстати, на счёт свадьбы, — то ли сверлит, то ли раздевает он меня глазами. В общем, пропадаю я. — Праздник и торжественную процессию с раздачей угощений по случаю венчания я назначил на завтра. И на ней будет твоя семья. Пусть Фелисия тебе расскажет, как себя вести.

— А Маргарита знала меня раньше? — и я заставляю его удивлённо склонить голову на бок, то ли своим вопросом, то ли тем, что, расправив плечи, прижимаюсь к нему грудью. «Облизнись ещё!» — вижу, как его взгляд скользит по аппетитным Катькиным холмикам. И пофиг уже!

— Разумеется. Не будь бедняжка так глупа, подавилась бы, когда ты предложила ей знакомиться, — медленно, нехотя, поднимает он глаза от груди.

— Тогда пусть меня подготовит она, — упираюсь я в него взглядом ещё надёжнее, чем грудью.

— Чо? — теряется он. Непонимающе хмурится.

Хрен в очо. Думал, ты один тут так смотреть умеешь?

— Не отсылай Маргариту.

— Маргариту?! — приходит он в себя и уверенно кладёт руки на Катькину спину.

— Не возвращай её в бордель.

— Думаешь, она мне ещё понадобится? — гаденько усмехается и скользит руками ниже, ниже, ниже.

Да ладно! Так ты, оказывается, всё умеешь?

— Не знаю, как говорят в вашем мире, в нашем это звучит: не бери грех на душу, — смотрю я в его глаза. Блядские, зелёные, бесстыжие. И, кажется, окончательно погибаю. Иду ко дну как негордый Варяг. — Так не бери грех на душу, мой король.

— В нашем говорят: когда замолчит Говорящий мост, или, когда оживёт Мёртвый лес, что значит «никогда», — наклоняется к моему лицу, когда руки его останавливаются на Катькиных ягодицах, как раз на моих чёрных танго под плотной тканью платья. — Никогда не называй меня «мой король».

— Да, — шепчу я в его приоткрытые губы, — мой король.

Он резко отпускает меня и рывком открывает дверь.

— Проводите Её Милость в её покои, — выходит он и на ходу, не оборачиваясь, поднимает руку. — И кстати, это называется «трусы».