Глава 19

Головная боль — это, наверно, меньшее, что должно бы волновать меня с утра, когда день предстоит такой, что хочется малодушно накрыться одеялом с головой и не вставать.

И будь я дома, я бы, наверно, возмущённо вопила: «Какая встреча с семьёй? Какой праздник? Отвалите, нет меня. Я ударилась об угол подушки и потеряла сознание… до вечера».

Но здесь я почему-то не дёргаюсь. Не отлыниваю. Не пытаюсь любой ценой избежать массовое сборище, которые я обычно ненавижу. Словно это и я, а словно и не я. «Не надо слов. Не надо паники. Мой последний день на Тита-нике…» Башка болит и, пожалуй, это всё, чем я озабочена. Да ещё немного видом Марго, которой во сто крат хуже, чем мне, но она тоже держится как истинная леди, слегка попахивая перегаром.

Я всё же взяла её, пьяньчужку. В подружки. С испытательным сроком. Подозреваю, что придётся расплачиваться за свою доброту, но такая уж я… жалостливая, за что и страдаю. Идёт второй час — полёт нормальный.

Марго, морщась, пыхтя, потирая лоб и прихлёбывая водичку, выдирает частым гребнем мои волосья с усердием новобранца.

— Ты там вшей что ли ищешь? — возмущаюсь я, когда уже давно высохшие волосы она снова разбирает на пряди.

— Не мешай, — пропитывает она их каким-то сомнительным составом, что брызгает из пульверизатора другая служанка. — Тебе весь день с этим ходить, будем делать на совесть.

«Надеюсь, «на совесть» это будут не смола с перьями?» — принюхиваюсь я. И не цементное молоко, судя по тому, как они застывают? А то это сооружение начинает подозрительно напоминать стелу «Гагарин в космосе», а мы вроде не на шествование в честь двенадцатого апреля собрались.

— Милочка, а позовите-ка нам лекаря, — посылаю я служанку с брызгалкой, больше не в силах смотреть на мужественные страдания Марго. — Может, капелек тебе каких даст с похмелья, страдалица? Да и мне заодно.

Нет, пить снадобья этого эскулапа я, может, и не собираюсь. А вот познакомиться — давно горю желанием. И чем не повод?

Правда, так и подмывает достать из потайного места в ванной таблетку аспирина. Его, зелёнку, пузырёк с марганцовкой да противозачаточные таблетки — вот и всё, что извлёк фей из моей домашней аптечки. Но, блин, мне, наверно, не стоит по привычке хвататься то за стакан, то за таблетки. Надо как-то с Катькиным телом бережнее, что ли.

И от того, что любое средство по поднятию жизненного тонуса и настроения мне теперь недоступно, походу, башка болит только сильнее.

Что-то не готова я, кажется, рожать детей. Что-то гложут меня какие-то смутные сомненья. Да и какие дети, когда супруг к исполнению своих обязанностей относится, мягко говоря, безответственно. Вечером свалил. Только пятки у коня сверкали. И утром так и не пришёл. Сидит там, поди, всякую ерунду про меня думает. А я, как дура, помаду не стирала. Ещё и подскочила ни свет ни заря. Зубы чистила. В окно высовывалась. В коридор выглядывала. Камеристок гоняла. В общем, сделала всё, что могла.

— Полшестого. Полседьмого… он не пришёл, — пою я. — Солнце моё, завяну через сутки. Солнце моё, не обижай малютку. Где тебя носит, солнце моё?

— Тебе надо непременно нанять господина Леонардо, — перебивает Марго, когда я как раз набрала воздуха, чтобы начать второй куплет. — Он всем знатным дамам в городе причёски делает. А ты — жена короля, тебе вне очереди положено.

— Да, записан тут у меня какой цирюльник по имени Леонардо. Или брадобрей, — заглядываю я в листок на коленях, где подробно указаны все, кто попросил аудиенции Её Милости по всяким разным вопросам. — Думаешь, принять?

— Цирюльник, — фыркает она и размахивает гребнем. — Он мэтр! Великий художник! Гений парикмахерского искусства!

Ясно, смотреть не на что. Петух гамбургский с раздутым самомнением и нетрадиционной ориентацией.

Да, да, была я как-то у одного такого «гения». Мать его, Кристиана. Всё путался с какой стороны у меня пробор, а потом устроил мне на голове такой гербарий, что я сбрила его художества на следующий же день, уверив коллег, что причёска «здравствуй, мама, я вернулся» писк этого сезона. И всем офисным злыдням охотно раздавала его телефончик.

Надеюсь, они там вспоминают меня добрым словом.

— Ладно, запиши его куда-нибудь… на вечер, — царственно разрешаю я Марго. — Когда пугать его мастерством уже будет некого. Будем посмотреть на этого причёсочника.

Она уже посоветовала мне некую божественную мадемуазель Шелли, каталог которой тоже принесли с утра.

Пока на меня натягивали очередной наряд Аурелии, Марго вслух расписывала что я должна у неё заказать, листая страницы: плащи, пояски, чепчики, косынки, кружевные платочки, пеньюары, корсажи, перчатки… нижнее бельё! Последнее действительно привлекло моё внимание, но скептически осмотрев нарисованные панталоны на завязках и с рюшечками, не воспылала я восторгом к этой законодательнице мод и уютно поёрзала в своих чёрных кружавчиках, зашитых зелёными нитками. Ну не выкидывать же единственные труселя, невинно пострадавшие от рук тирана. Что было, тем и зашила.

А жизнь за стенами замка явно кипела.

Как и в замке. Батрачило в котором не много ни мало, а больше ста человек. И бедный писарь, видно, всю ночь трудился, украшая вензельками список, но к утру мне его всё же доставили. Фелисия передала лично в руки, как и все эти каталоги, прошения, письма и чёрт его знает, что ещё там, на заваленном бумагами подносе, который разбирала Марго до того, как принялась за мою причёску.

Был спозаранок у меня и повар, чтобы обсудить меню. Я охотно согласилась на всё, что предложил этот картавящий худой седой и высокий гражданин, но исключительно потому, что не поняла ни слова. «Почки заячьи велчёны? Щучьи головы клучёны?» — на всякий случай уточнила я, перенимая его акцент. Вот не доверяю я худым поварам. На что он важно сунул мне в нос меню и заткнулся. «И плавильно, господин калоший, лучше я сама».

«Колбасы, начинённые мясом каплуна, рагу из оленьего мяса, бараньи ноги, приправленные шафраном, кабанье мясо с изюмом и сливами, заяц, кролики, всевозможные птицы, пироги с мясной начинкой, соус из варёной моркови, шпинат…» и это только первая страница. Я-то честно думала, что это на месяц. Оказалось, на сегодня. В общем, остановились на том, что я буду «как все», а не «отдельный стол для язвенников и трезвенников». А меню пусть утверждает Его Явно Нелюбящее Пожрать Величество.

И пока я пою, зеваю, качаю ногой, обкусываю заусенцы и разглядываю ногти, пирамида имени Памяти первого полёта на Луну на моей голове плавно превращается… плавно превращается в аккуратно уложенную причёску «а ля Грейс Келли», а, слава Огу, не в шорты.

И ровно, когда Марго втыкает последнюю шпильку, закрепляя сеточку с жемчугом, является… нет, не лекарь. Генерал Актеон.

— Миледи, — склоняет он седеющую косматую гриву по-военному, а потом так же резко, не поднимая глаз, кивает: — Маргарита!

— Ваше Превосходительство, — приседает в поклоне Марго и выскакивает за дверь с такой поспешностью, пока я встаю, а он расшаркивается в любезностях, что заставляет меня нервно сглотнуть и присмотреться к грозному генералу, который, (ущипните меня!) провожает её взглядом.

Нет, Взглядом! Потому что я безошибочно узнаю его, этот тоскливый, мучительный, болезненный, который невозможно спрятать ни под какой суровой маской, Взгляд Безнадёжно Влюблённого Мужика.

— Генерал, — прихлопнув свою открытую от удивления варежку, предлагаю я ему присесть.

— Нет, нет, спасибо! Я не задержу вас долго. Простите, что без приглашения, Ваша Милость. И не знаю, уместно ли это, но я хотел бы извиниться.

— Ваше Превосходительство, я вас задержу, — настырно разворачиваю я стул рядом со столом. «Садись, зараза! Сейчас я тебя буду очаровывать. Или мучить. Как пойдёт», — всё же вынуждаю я его притулить пятую точку, а сама опираюсь на массивную спинку второго стула: — Так за что вы хотели извиниться, генерал Актеон?

— За это, — показывает он на себе, сходящий и надёжно припудренный синяк на моей скуле. — Простите великодушно, миледи. Это была вынужденная мера.

«Ай-яй-яй! Девушку по лицу. И где вас только учат этому?» — качаю я головой. А вот Его Непогрешимость не позволил себе ударить меня в ответ, хотя я ну очень сильно напрашивалась. За что, конечно, плюсик ему в карму. Но то король, а что возьмёшь с неотёсанного вояки, да в полевых условиях? Не гардемарин вы, Барт Медведьевич. Не гардемарин!

— Надеюсь, я дала вам надёжный отпор? — изучаю я его мужественное, грубоватое лицо.

— О, да, — закатывает он рукав рубахи, показывая багровый укус. — Не знаю, кто учил вас драться, миледи, но одному из моих людей пришлось прикладывать лёд, и вовсе не к глазу, — смущённо покашливает он.

Ну что, Катька? Респект и уважуха! И чем больше я узнаю про эту бойкую девчонку, тем сильнее она мне нравится.

— Бедняжка, передайте мои соболезнования его жене, — притворно вздыхаю. — К сожалению, тогда это ещё была не я. Но, если узнаете имя этого мастера рукопашного боя, скажите, я тоже возьму у него уроки, — заставляю я улыбнуться генерала. — Ваше Превосходительство, извинения приняты. Может, вина? — сама наполняю я для него бокал.

— Нет, благодарю, миледи, — слегка отстраняется он от стола.

— Понимаю, эти дамские напитки, с утра, — небрежно машу рукой и наливаю себе ненавистной воды.

— Нет, нет, я не это хотел сказать, — но пока он виновато отнекивается, я всё же вручаю ему бокал.

— Тогда за прекрасных дам? Ведь это единственное за что стоит пить, правда?

— За прекрасных дам пьют стоя, — поднимается он и всё же делает мне уступку и глоток. Хм, он серьёзно думал «нет, нет» меня остановит?

— А я выпью за офицеров, генерал Актеон. За благородных боевых офицеров.

— Зовите меня Барт, — вытирает он тыльной стороной ладони усы.

— Катарина, — пожимаю его мощную ручищу.

— Или лучше вашим родным именем? — прищуривается хитрец.

— Её Милость миледи Катарина, жена короля Абсинтии, герцога Литрума, Георгиуса Рекса Пятого, — величественно кланяюсь я, чтобы доложил там своему Величеству, что, если что, умею я и с реверансами, и с притопом, и с прихлопом, и в присядку. — Это и есть моё имя, Барт, — улыбаюсь я.

— Как там у вас говорят? — поднимает он палец. — Конституция?

— Конспирация, — смеюсь я. И он тоже довольно улыбается. Он хоть и мужлан, но блин… настоящий же полковник! — А скажите, Барт, почему к королеве здесь обращаются Ваша Милость, а не Ваше Величество?

— Потому что Величеством может быть только король, а от его жены именно этого и ждут: быть милосердной, заботливой, добродетельной, великодушной, сострадательной. Одним словом — Милостью.

— А остальные титулы? Я как-то больше по сериалам, не по истории, но ваши обращения совсем как те, что приняты в нашем мире, — делаю я ещё глоток ненавистной воды, от которой уже скоро заквакаю.

— Ну, вы же слышали, — снова улыбается он в усы. — Феи натаскали в этот мир столько всего из вашего, что, мне кажется, вам будет просто в нём освоиться, если придётся задержаться.

А мне придётся? И даже не знаю, случайно ли он «предположил» или намекнул. А я расстроилась сейчас или обрадовалась?

— И всё же многое мне совершенно непонятно. Но если бы вы согласились мне помочь разобраться, — хлопаю я ресницами. Надеюсь, я выгляжу достаточно беззащитной?

— Всегда к вашим услугам, миледи, — кланяется он.

— Вы так добры, — вздыхаю я. — Я очень на вас надеюсь, Барт. Её Светлейшиство леди Маргарита тоже кладезь полезной информации. И я очень благодарна Его Величеству, что позволил её оставить, но… она так далека от государственных дел. Я же правильно поняла, как нужно обращаться к маркизе?

— Да, Ваша Милость, — и не дрогнул он. — Но простите за поправку: титул за Маргаритой де Амвон, увы, сохранился только номинально, можно сказать, для слуг. — «И для унижения, и ежедневного напоминания о том, как низко она пала, хоть ни в чём и не виновата», — добавляю я про себя. — На самом деле маркиза утратила право им обладать, как и появляться в свете, как и носить платья с закрытыми плечами, в отличие от благородных дам, вместе с разводом. А порядок семейного и наследственного права находится в ведении Святой Церкви. И даже монархи обязаны его соблюдать.

И даже не знаю что меня бесит больше… но указывать девушке прикрывать ли ей плечи! Ры-ы-ы….

— Это… — отставляю я кубок, от возмущения не находя слов, кроме матерных. — Выучите ещё одно слово, генерал: это мудацкая женоненавистническая херня, дающая богатую почву для возмутительных злоупотреблений.

— Я знаю это слово, миледи, — понижает он голос, — оно звучит как… «закон».

— И конечно, вы популярно мне объясните, за что ещё, кроме подобных высказываний, мне могут отрубить здесь голову?

— Всенепременно, миледи, — улыбается он.

А ведь что-то в нём определённо есть. Какая-то восхитительная непрошибаемость. Эх, не могу я оставить мужика без помощи. Они ж такие… не дрогнут, не ойкнут, не пожалуются, пройдут огонь, воду и медные трубы ради нас, но в делах сердечных — как дети. Везде нужно за ручку, всё надо пояснять.

— У меня нет здесь подруг, но я обязательно поделюсь с Её Лжесветлейшеством Маргаритой де Амвон, как вы очаровательны, генерал Барт.

Он шумно выдыхает, опустив голову. И даже не делает вид, что не понял намёк. Ни на брошенное королём прозвище Лжекатарина, ни на то, что я знаю его секрет. И, надеюсь, то, что я помогу ему, чем смогу, он тоже понял.

— До встречи на празднике! — по-военному строго кланяется он и уходит.

До встречи, до встречи, несокрушимый Бешеный Медведь. Преданный друг, соратник и брат. Конечно, твоему твердолобому королю и невдомёк, что у тебя тоже есть сердце. И тем более, что оно тоже ранено. Но нас-то девочек, не проведёшь. Мы всё замечаем.

И я едва успеваю закрыть за генералом дверь, когда без стука и спроса в неё вламывается запыхавшаяся Фелисия:

— Ваше Величество приглашает вас на завтрак, миледи, — кланяется она, правда, так и стоя в дверях.

— А лекарь? — глубоко возмущена я тем, что до сих пор мучаюсь головной болью, Марго давит сушняк, а нам подсовывают всё что угодно, только не помощь.

— Он пришёл, но вы же не будете заставлять Его Величество ждать?

— Конечно же буду, — высунувшись в дверь и потеснив откормленную на хозяйских харчах камеристку, приглашаю я в комнату благообразного мужчинку в пенсне.

Интересно, у них есть здесь на значимых должностях не пенсионеры? Какой-то явный перекос в кадровой политике. Я столько божьих одуванов последний раз видела только в советском Политбюро.

Нет, где свежая кровь? Где перспективные молодые кадры? Хоть бы ученика этому лекарю какого определили — бедным служанкам и глаз положить не на кого, одни старпёры. «Ну разве что на этих истуканов», — оцениваю я бугрящиеся мышцы под кожаными доспехами королевских гвардейцев, прежде чем закрыть дверь.

Нет, этот господин дохтур, справедливости ради, не так уж и стар. Острая бородка клинышком, такие хорошие глаза с усталыми морщинками за линзами, которые он тут же принялся протирать, войдя в комнату. И раз уж и он, как на грех, не тянет на злодея, и король до сих пор не отрубил ему голову, к чёрту пока мою головную боль, я сразу перехожу к хирургическим процедурам.

— Месье Шако, — вспоминаю я писарские вензельки, обозначившие имя эскулапа. — У Его Величества в боку незаживающая рана. И я хочу знать всё, что вы можете об этом сказать. Чем она была получена. Как давно. И каким образом вы её лечите.

— Простите, миледи, — кланяется он. — Но, к сожалению, я не могу об этом говорить. Даже вам.

Ага, значит, Его Партизанское Величество и сам молчит и доктору запретил говорить. А я-то думала, что я здесь Мальчиш-Кибальчиш.

— То есть всякой гадостью травить жену Его Величества можете, а рассказать о том, что я и так знаю — нет?

— Мы уже всё выяснили с Его Величеством о том средстве, что было им принято в завышенной дозировке и не по назначению, и, если он сочтёт нужным меня наказать, я приму его решение с покорностью.

Так, погоди, погоди, Доктор Айболит, так ты не знал, что было во флакончике? Вы оба всё ещё думаете, что это обезболивающие капли «уснуть и обосраться»? И не догадываетесь, что его подменили на коктейль «хочу всё знать»?

— А что это было за средство? — на всякий случай уточняю я.

— Вы хотите знать состав? — усмехается он.

Ой, ой, ой! Думаешь ты тут самый умный, а мы институтов не кончали? В моём хоть не учили этому высокомерному снобизму, а знаю я про эти капелюшечки поболе тебя.

— Да, я хочу знать состав. Или это вам сообщать тоже запрещено, господин Шако?

— Нет, я охотно поделюсь. Вы понимаете латынь?

— А вы понимаете, что я могу отрубить вам голову?

Или лучше отрезать ему язык? Чтобы с пользой и наверняка. От голода я что ли становлюсь такой кровожадной?

— Приму и это с покорностью, — устало заявляет он, словно его до такой степени задолбали недовольные пациенты, что ему уже всё равно. Но гадкая ухмылочка с его губ, по крайней мере, сползает. Ну, всё как в нашей поликлинике: пока не поругаешься, ничего не получишь.

— Он умирает, да? И вы не можете ему помочь?

Корчит он тут из себя всемогущего всезнайку. Только толку-то от его спесивости.

— Я — нет, — вздыхает он и качает он головой. — Я не маг, не чародей, не фокусник. Я просто выполняю свою работу, по мере сил облегчая страдания Его Величества. Всё, что доступно современной науке у него есть. Но, поверьте, я скорблю не меньше вас, что дни его сочтены.

— Но есть кто-то или что-то, что может ему помочь? Какой-нибудь фокусник?

— Боюсь, он уже посетил каждый балаган, что только известен в этом мире.

— А если не в этом? — почти перебиваю я.

— Вы так неосторожны, миледи, — надевает он на нос своё пенсне. — Вы молоды. И вам многое сходит с рук, но не стоит шутить такими вещами. Если позволите, я вам кое-что покажу.

— Как вам будет угодно, — даю я добро. Доставай что хочешь из своих широких штанин, зануда.

Но он расстёгивает не штаны, а рубашку на груди. А я-то думала это у них чёрный юмор такой про калёное железо. Но на его груди не просто шрам — страшный ромбовидный ожог, оставивший после себя безобразное месиво из кожи, мышц, волос, сухожилий. То ещё зрелище. Не для слабонервных. Но нет, я не в обмороке, если он на это рассчитывал. Тётка я крепкая, прагматичная. Не охнула и даже не отвернулась. Но намёк поняла: церковники — зверюги.

— Это Серый Пёс достал меня из той ямы. Тюрьмы, где я гнил заживо за безбожие. За неверие. За то, что поклонялся науке, а не богам. Думаете, я предал бы его, миледи? Думаете, не сделал бы всё возможное, чтобы его спасти?

— Думаю, иногда одной преданности недостаточно, господин Шако, — так и не отвожу я глаз, пока он прячет свои шрамы. — Но, если вы знаете что-то, что кажется вам абсурдным, лженаучным, опасным или неправильным, но это может ему помочь, я прошу вас сказать об этом.

— И как далеко вы готовы пойти, миледи? — изучает он меня поверх пенсне.

— Вы так далеко не заходили, господин Шако.

— Тогда ваш путь лежит через Мёртвый лес.

— Всего лишь? — усмехаюсь я. — Насколько я знаю, там я как раз уже была.

— Вы были маленькой. Но говорят, с тех пор вы не такая, как все. Возможно, у вас что-нибудь и получится. Но цену, что попросит ведьма, готовьтесь умножить надвое.

И больше я не успеваю ничего спросить, потому что врывается служанка.

— Ваша Милость, простите меня, — топчется в дверях Фелисия, и вид у неё такой, что она сейчас или заплачет, или бухнется передо мной на колени. — Миледи, если вы сейчас же не явитесь…

— Да иду я, иду! Скажи Его Величеству, что у меня чулок пополз, живот прихватило, колесо спустило, не знаю, сама придумай что-нибудь, Фелисия.

— Господин Шако, последний вопрос, — поворачиваюсь я, когда дверь за ней всё же закрывается. — Вы же подсыпаете что-то Маргарите, чтобы она не беременела, правда?

— Это приказ Его Величества, — кивает он. — И не должно вас беспокоить.

— Я сама решу о чём мне беспокоиться, господин Шако.

— Простите Ваша Милость, — склоняет он голову.

Вот то-то же. А то ишь, решил он мне дерзить, эскулап несчастный.

— И это же средство используют в Белых домах?

— Возможно, — так и стоит он, уткнувшись в грудь своей бородёнкой.

— И мужья, что желают избавиться от своих жён как от бесплодных, ведь тоже что-то им подсыпают, правда?

— Возможно. Хотите знать состав? — бросает он на меня внимательный взгляд.

— И не только. Дайте мне это средство.

— Но Ваша Милость, — растерянно качает он головой. — Я не… могу.

— Можете, господин Шако, — подхожу я в плотную. — Это не значит, что я собираюсь его принять. Я хочу знать, как оно выглядит, в чём растворяется, чем пахнет. И если слова, что вы сказали о Его Величестве, не пустой звук, вы сделаете это. Очень надеюсь, что этот разговор останется между нами, — показываю я на дверь. — И буду очень признательна, если средство от головной боли, которое вы мне принесёте, окажется эффективным и безопасным для будущей матери наследника престола, господин Шако. И не принесёт вреда моей камеристке, мадемуазель Маргарите, что мучается с похмелья.

«В общем, как-то так», — выдыхаю я, глядя как эскулап поспешно откланивается и уходит.

«Наследник! Наследник! Хрен вам всем, а не наследник!» — закрывшись в ванной глотаю я сразу две таблетки своих проверенных контрацептивов.

Быстренько припудриваюсь, и не просто бегу, несусь, туда, где в какой-то беседке в глубине сада ждёт меня Его Истосковавшееся Величество. Ещё ждёт и, как огнедышащий дракон, изрыгает проклятья, которые я слышу, едва свернув на гравийную дорожку.

Будет жив — нарожает себе наследников сколько хочет. Вырастит, воспитает. А я не позволю девчонке остаться без мужа, беременной или на руках с дитём, за которым только ленивый в этом мире не будет охотиться.