Глава 20

Вид слуги, с мокрым пятном на груди и поломанными цветами, чудом удержавшимися на его ливрее, пожалуй, красноречивее слов.

— Катарина, — рычит король, выгоняя слугу прочь. Но я успеваю остановить парнишку и снять эти цветы, явно собранные на соседней клумбе и явно пока Его Не Умеющее Ждать Величество томилось в ожидании и решило меня порадовать букетом.

— Они великолепны, мой король, — впихиваю я обратно в вазу невинно пострадавшие ромашки. — Я приношу свои глубочайшие извинения за опоздание, но я тоже готовила сюрприз. Тебе понравится, — шепчу я ему на ухо, а потом беззаботно занимаю место за столом.

Понятия не имею что это будет. Но неужели я да не придумаю чего-нибудь, что ему понравится.

В ответ только одна его красиво изогнутая бровь уползает на лоб, вторая, напротив, злобно опускается вниз. И эта борьба противоположностей на его лице, этот Инь и Ян его бешенства, когда он мучается убить меня или поцеловать и одинаково хочет и того и другого... ну что сказать, они великолепны. Но поцелуя он не дождётся. Потому что не стоило пропускать вечернюю летопись. Потому что нельзя безнаказанно оставлять на моей заднице отпечатки губной помады. Потому что… по хрен мне на каком боку у тебя тюбетейка.

— Как тебе Маргарита? — проглотив, выдохнув, выпустив пар из ноздрей, садится Посылающее Мне Лучи Гнева Величество, расправляя на коленях салфетку.

Да ладно! А придушить? Сомкнуть в дрожащих пальцах мою тощую шейку? Услышать, как хрустнули позвонки? А потом раскаяться, зарыдать над моим обмякшим телом? Нет? Какой ты скучный, мой дорогой. Но, может, хоть мясо нам подадут с кровью? На завтрак. И тогда я согласна вести светские беседы.

«Тоже нет? Обычный континентальный завтрак?» — разочаровано разглядываю стол. Значит, не зря я не доверяю худым поварам.

Но беседы, так беседы. Только сразу этот выпад с Маргаритой — мимо. Не Мастер ты, Гога. Ох, не Мастер. Но теперь мой выстрел. И продолжу я, пожалуй, не в «морской бой», а сразу контрольный в голову.

— Она великолепна, Ваше Величество, — рассматриваю я варёные яйца, сыр, выпечку, нарезанные колбасы. — И по уши влюблена в генерала Актеона.

Да, вру. Понятия не имею как относится Марго к Суровому Ведмедику, но о том, что он к ней неравнодушен, знает, а потому, если правильно расставить акценты… В общем, ох, не вовремя ты решил сделать этот глоток, Гога. Ох, не вовремя!

— Нет, ты, конечно, ей тоже немного нравишься. Вот на столечко, — показываю я пальцами толщину с большую книгу, но потом, якобы подумав, соединяю их до расстояния в несколько миллиметров. — Но сердцу ведь не прикажешь. А в её сердце твой преданный пёс Барт. То есть прости, это же ты Пёс, а он, кажется, Медведь, но ты понял, надеюсь, что я хотела сказать обо всём этом вашем зоопарке.

Покраснев, как варёный рак, Его Поперхнувшееся Величество с трудом, но всё же мужественно проглатывает нечто свежевыжатое, что он там обычно пьёт на завтрак, отставляет стакан и нет, не разглядывает меня — прикидывается мелком «Машенька», густо очертившим вокруг меня замкнутый круг. В общем, хана мне, жалкому таракашке.

— Маргарита и Барт? — наконец, культурно прокашлявшись в салфетку, хрипит он.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не показать ему средний палец. Ну и кто у нас тут теперь ревнивый? Неприятно, да, знать, что трахаешь её ты, а любит она другого. Ну или что моё кунг-фу сильнее твоего.

— Он бы не посмел.

— Не посмел что? — радостно обнаруживаю я в ведёрке со льдом что-то подозрительно похожее на шампанское. И тыкаю пальцем в запотевшую бутылку.

— Ты лжёшь, — подзывает он слугу, и когда тот наполняет только мой бокал, опять поднимает свой стакан с чем-то цвета свежеперемолотого фея, делает глоток, морщится, а потом только продолжает: — Нет, она лжёт. Барт никогда не взял бы то, что принадлежит мне.

«Так Его Святая Простота считает, что Барт просто трахал девчонку без разрешения?» — мурлычу я от счастья, глотая холодный, щекочущий нёбо напиток. Подозревает своего генерала в непослушании? Это потому такие муки на лице, что лучший друг взял без спроса самокат и сломал? Или что они с самокатом теперь лучшие друзья?

Но, отпив добрую половину своего искрящегося напитка, я ставлю на стол бокал и понимаю, что, глядя на меня, думает он не об этом. Не той головой. И только об одном: о легендарной, героической, годящейся войти в анналы истории, записи в летописи. И немедленно. Ведь теперь у него зуд доказать мне, что он очень даже и ничего. Что он очень даже и лучше всех, а не только Барта.

Извини, дорогой, у меня голова одна, но у девушек за это отвечает мозжечок. Поэтому девушку нужно сначала положить, а потом задавать вопросы, если не хочешь услышать «нет». А я мало того, что сижу, так и до этого ещё два часа просидела столбом, терпела, пока из меня сделают такую фря, чтобы не только у тебя слюнки текли. Поэтому меня мало положить, меня ещё бы и потрясти хорошенько, чтобы мозжечок правильно развернулся. Но из-за того, что ты где-то там прохлаждался, я причёску портить не намерена. «В общем, перетопчешься! Читай по глазам», — церемонно разбиваю я ложечкой скорлупу варёного яйца.

— Ты не передашь мне соль? — вывожу я Его Замешательство из эпохальной задумчивости.

— Да, соль, — ставит он передо мной солонку и дальше показывает рукой. — Хлеб. Варенье. Это, — заглядывает под крышку, — масло. В общем, я не знал, что там у вас едят на завтрак. Поэтому всего понемногу.

— Обычно я ем на завтрак упрямых тиранов. Разогреть, но не поджаривать. Но для тебя сделаю исключение, — подаю я ему нож и показываю на хлеб. И на масло. — Поджарю до хрустящей корочки.

— Это сделать мне? — округляет он глаза. Я уверенно киваю. Но он откладывает нож. Подзывает слугу. Но того я останавливаю царственным жестом.

— Ладно, сама. Всё сама, — уверенно распиливаю пополам булку. Густо намазываю обе половинки маслом. Щедро накладываю сверху варенья. — Держи! — протягиваю скептически поджавшему губы Величеству. — Вкусно! Ням-ням!

«Ну, не хочешь, как хочешь. Что я этому дикарю поясняю?» — пожимаю плечами, откусывая приличный кусок. Подхватываю с тарелки кружочек нарезки и тоже отправляю в рот. Не знаю, что такое обещанные в колбасе «каплуны», а ветчинка сносная. Запиваю шампанским. И облизываю с пальцев, оставшееся на них варенье, когда удивлённо наблюдающему за мной Величеству что-то сообщают на ухо.

— Приехал твой отец, — наклоняется он к столу.

— Супер! — прикрываю я рот салфеткой, когда коварные пузырьки вырываются обратно и встаю. — Я готова.

— Твои деньги, — сняв с подноса у так и стоящего рядом слуги, кидает Его Щедрость на стол звякнувший мешочек.

— На мелкие расходы? — растягиваю я верёвочку чтобы заглянуть внутрь. Кто-нибудь бы ещё проконсультировал как пользоваться этими медяшками. Да, ладно, по ходу разберусь. — Спасибо, Ваша Щедрость! — Привязываю я увесистый кошелёк к поясу. — И спасибо за завтрак!

— Катарина, — останавливает меня Георг, когда я уже развернулась уходить. И неожиданно оказывается так близко, схватив меня за руку, что я чуть не втыкаюсь носом в его грудь. — У тебя тут, — приподнимает он за подбородок мою голову и осторожно, подушечкой пальца вытирает верхнюю губу.

«Ну, удиви меня», — качаю я головой, когда, не сводя с меня глаз, он слизывает варенье.

— И правда вкусно. Сладко, — усмехается он, посасывая палец.

«Ну, сразил, сразил наповал. Вся мокрая. Вся теку», — отодвинув его, достаю я из ведёрка бутылку. Наливаю на два глотка. Осушаю залпом. Вытираю рот рукой, и вытащив из его рта, так и застрявший там палец, впиваюсь поцелуем в губы, пропахшие моим вареньем.

Он отзывается. Да куда он денется! Привлекает меня к себе, удерживая в руках лицо. Самозабвенно, неистово, яростно срывает этот поцелуй. Но, преодолевая его сопротивление, я отстраняюсь. Не хочу с тобой расставаться, пупсик, каюсь… но есть такое слово «надо».

— Вот это сладко, — усмехаюсь я.

И ухожу, зная, что он со мной всё равно не пойдёт. Присоединится позже, когда спадёт опухоль на его ширинке. Когда, может быть, допьёт, наконец свой овощной сок, вкус которого, травяной, сырой, скучный я уношу с собой, шагая по длинной аллее, в сопровождении вездесущей Фелисии.

— Ваш отец терпеть не может Его Величество, — шепчет она мне, семеня рядом. — Но он дал согласие на этот брак под давлением завещания, утверждённого Святой Церковью.

— А как он относится ко мне? — на ходу припудриваю я носик, размазываю остатки блеска по припухшим губам. Стираю румяна. Что за дурная привычка из меня Марфушеньку-Душеньку делать!

— С вами всегда было столько хлопот, — вздыхает она многозначительно.

Ладно, разберусь. Главное, сестёр не перепутать: Аста, Матильда, Кларисса. Остальное мне вкратце рассказала Марго. Что на меня отец давно махнул рукой, считая бракованной в этом стаде. Все надежды у него были на Аурелию. Её тщательно готовили к этому монархическому браку. И королю её смерть отец так и не простил. А Катька всегда была любимицей мамы, которая, по мнению отца, её и разбаловала.

В общем, миновав роскошную галерею, я вхожу в комнату для приёмов. И в этом огромном помещении с трёхъярусными арочными окнами, массивными колоннами, свисающими с потолка люстрами, не сразу вижу людей. После яркого уличного света, здесь полумрак. После моей уютной комнаты — я как в Большом театре. Причём сразу на сцене, и у меня премьера без репетиции. В этом давящим своим пространством ангаре даже массивная мебель выглядит игрушечной.

Но, подскочив со стульев, как птички с нашеста, ко мне несутся сестры. Вернее, одна несётся, остальные подходят, словно нехотя.

— Катарина! — первой меня и обнимает подбежавшая младшенькая.

— Аста, Матильда, — потискав Клариссу, прижимаю по очереди к груди остальных. — Мама! — едва могу произнести, не сфальшивив, но такая у меня роль. Просто роль, уговариваю я себя и обнимаю приятную женщину своего возраста с печатью глубокой печали на лице. — Отец! — приседаю в поклоне.

— Я же говорил, ничего с ней не сделается, — выставив вперёд затянутое во фрак пузо, едва кивнув дочери, обращается он к жене. И на его противном лице, кислом и складчатом, как чайный гриб, столько недовольства, что стойкое желание если не врезать, то точно в него плюнуть.

— Ты такая красавица, — ласково всматривается в моё лицо женщина и опасливо косится на мужа. — Это правильно, что ты всё же согласилась.

Но поговорить нам не дают.

— А представление будет? — трясёт меня за руку десятилетняя Кларисса. — С акробатами? А глотатель огня? А кукольный спектакль?

— Понятия не имею. Всё сама увидишь, — стираю я с её пухлого лица крошки. «Девчонка явно не любит пожрать», — оборачиваюсь к столу, заставленном пирожными. Вижу, гостей до нашего прихода угощали, поили чаем.

И с надеждой посмотрев на дверь в галерею, не спешит ли к нам Его Бессовестно Задержавшееся Величество продолжаю знакомство с Катькиной семьёй.

А Катьке, судя по всему, как-то не повезло с родственниками. Да и Гоге с завещанием, положа руку на сердце.

Старшенькая, пятнадцатилетняя, ладно сутулая, ладно анорексичка, это всё терпимо. Хуже всего в ней презрительно поджатые тонкие губы, как у отца, тяжёлый подбородок, загнутый клюв и высокомерное снисхождение, с которым она разглядывает сестру. Деточка, ты не попутала? Вообще-то я здесь королева. А ты пока так, очередная коза из рода Лемье. И не завидую я Гоге, если в следующей в его списке окажется она. Что-то погорячился он, когда сказал: «Отрублю тебе голову, женюсь на твоей сестре». Явно рассчитывал, что не доживёт до того момента, когда вот это пугало огородное созреет и переступит порог его спальни. Хотя угроза «изведу весь твой поганый род» сейчас звучит даже актом человеколюбия и самопожертвования.

Средненькая девочка вроде миловидная, скромная, с конопушками и чем-то похожая на портрет Аурелии, но с таким безразличием в глазах, что почему-то в голову лезут мысли про вырождение рода, инцест и прочие генетические мутации, характерные для близкородственных связей. И другие близкородственные, теперь уже мысли: а не согрешила ли мадам Лемье дважды, прежде чем произвела на свет вот этих трёх фурий, крайняя из которых отправилась доедать королевские эклеры.

— Я, конечно, и не надеюсь, что с тебя будет толк, — тем временем, глянув на часы, висящие на цепочке и снова засунув их в карман, нарисовался рядом, хрен сотрёшь, папаша Лемье. — Но хочу напомнить тебе, что ты из рода Лемье, Катарина.

«А вот и король!» — отворачиваюсь я от Катькиного предка на распахнувшиеся двери. И словно повеяло свежим ветерком в затхлом воздухе этой гостиной. Вытянулась по струнке стража, замерли склонив голову слуги, когда уверенным шагом Георг Рекс Пятый пересёк зал. И бросив на меня быстрый и тревожный взгляд, остановился поздороваться с мадам Лемье.

— Ваше Величество! — приседает она в поклоне, как верноподданная. — Георг! — тепло обнимает его, как тёща. — Девочки! — прикрикивает на дочерей: одну, нехотя сползшую со стула, вторую, рассеянно присевшую: «Кто здесь?» и третью, припавшую на ногу так, словно она не поклонилась, а споткнулась.

Но и мадам Лемье не остаётся в долгу: старшую ущипнула так, что у той аж слёзы выступили:

— Ваше Величество! — взвизгивает Аста, склоняясь как следует.

Младшей — выкручивает ухо, в которое шепчет пару ласковых, явно обещая оставить обжору без сладкого. А на среднюю машет рукой. Ну, я сделала бы так же: что с бедняжки взять.

— И какие же обязанности возложены на меня как на наследницу… — «этого козлиного стада?» — отец? — продолжаю я свой разговор с папашей, не в силах оторвать глаз от мужа.

Знаю, от Катькиного мужа. Возражение принято. Но всё равно: до чего ж хорош! До спёртого в зобу дыханья. До ужаса. До неприличия. До колик в правом боку. Хорош до, после и лучше вместо этого собрания. Хорош сверху, снизу и особенно раздетый до трусов. И без трусов тоже хорош. До безобразия. Но сопящий рядом папаша портит нафиг все мои эротические фантазии.

— Конечно, представлять интересы семьи прежде всего, — поджимает он и без того тонкие губы.

— А в интересах семьи…? — делаю я многозначительную паузу, вытягивая из него то, что он там себе презрительно недоговаривает.

— Заботится о наших прибылях, а не поощрять всякий неумытый сброд, торгующий сырами на наших рынках. Сырами, молоком. Сбывающими по дешёвке шкуры своих недоделанных коз кожевенникам.

И я ничего не знаю про его «доделанных» коз, чем он их доделывает и тот «сброд», который видимо, живёт по ту сторону моста, но этот Отец Местной Демократии вызывает у меня стойкое желание оторвать ему яйца, чтобы детей он делать больше не мог. Всё равно что-то не очень, прямо скажем, у него получается.

— Серьёзно? — вроде как разглядываю я дорогое, новое сукно на его костюме и невзначай вытираю об него руку с остатками крошек с лица младшенькой. — А как же здоровая конкуренция? Антимонопольная политика? Ассортимент, в конце концов. Хочешь быть на этом рынке единственным? Диктовать свои цены? Вести нечестную борьбу, пользуясь связями?

— Вот о чём я и говорил, — отмахивается он. — Опять городишь свои бессмыслицы. Что у тебя за бардак в голове? А дальше что скажешь? Опять зимой будешь пугать? Вместо того, чтобы склонить мужа выбрать Империю, а не суверенитет, всё несёшь свою иномирную чушь. Надеюсь, хоть он тебя не слушает, — крестится этот козовод уже знакомым ромбом.

— Единственное, к чему я могу склонить своего мужа, так это к плодотворному сотрудничеству, скажем, в устной форме или задним числом, — натыкаюсь я на озабоченный вопрошающий взгляд Его Величества, который не может слышать о чём мы говорим, так как стоит далеко и его отвлекает мадам Лемье. Но то, что он беспокоиться о моём разговоре с отцом так очевидно. И так… щекочет где-то под ложечкой. Не знаю на счёт бабочек в животе, но какие-то букашки у меня по коже точно сейчас заползали. Он же за меня беспокоится, правда? Не за Катьку сейчас?

— И к чему это приведёт? — туповато моргает папаша, пытаясь уложить в своём заплывшем жиром мозгу мои замысловатые формулировки.

— Видимо, к наследнику, — хмыкаю я. Но добить его не успеваю.

— Ваше Величество, — расшаркивается он подошедшему королю. — Вы проявили столько снисхождения, терпения и сочувствия, не отрубив этой негоднице голову. Как несчастный отец покорнейше вас благодарю!

— Не стоит, господин Лемье, — сжимает он мою руку, пока папаша рассыпается в любезностях. — Это было не трудно.

— И всё же моя искренняя признательность и от главы семьи, что сожалеет об утрате здравомыслия у своей дочери. И от человека, что с глубочайшим почтением относится ко всему, что вы делаете. И от родителя, что глубоко скорбит о потере своей старшей дочери… — пробивает его на слезу.

— Нужна помощь? — тем временем обжигает меня горячее дыхание Георга.

— Я справляюсь, — сплетаю его пальцы со своими в складках платья. И если несколько минут общения с этим лицемерным козлом стоили мне того, как волнующе поглаживает Его Невозмутимое Величество большим пальцем мою руку, я готова болтать тут, стоя с ним рядом, хоть весь день.

— Столько, сколько вы делаете для нашей страны, — шмыгает мясистым носом мерзкий Катькин родитель. — Ваш неоценимый вклад в развитие…

— Это мой долг, — снисходительно кивает Мой Король. — Уверяю вас, господин Лемье, что благополучие вашей дочери и процветание моей страны — это главные мои заботы, — перекладывает он руки на мои плечи и слегка сжимает их. — Но прошу меня извинить, нам пора ехать. Ваша Милость, — подаёт он мне ладонь.

— О, мой король! — шепчу я, опираясь на его руку. Но ни один мускул не дрогнул на его лице на мой восхищённый взгляд.

— Нам предстоит трудный день. В карете ты будешь одна, но помни, что я… всегда рядом, — помогает он мне подняться в экипаж.

— А Барт? — вырывается у меня невольно. Где Барт? Ведь они «с Тамарой ходят парой», а теперь король оправляется в толпу народа без своего генерала? — Георг, Барт старый солдат и не знает слов любви, но он тебе предан…

— Я знаю, миледи, — закрывает Его Непрошибаемость за мной дверь кареты, опалив взглядом.

Таким знойным, пылким, жгучим взглядом, что я дымлюсь всю дорогу, пока экипаж, запряжённый шестёркой нарядных лошадей со мной на борту, не въезжает на мощёные улицы столицы.