Глава 24

Всю недолгую дорогу до владений «травников» мы едем молча.

Я усердно пялюсь в окно, а Его Сосредоточенность усердно о чём-то думает. Возможно, о том же, о чём и я. Хотя нет, вряд ли он в ужасе как я тут буду без прокладок. И сомневаюсь, будто его беспокоит, что туалетная бумага тут у них не просто не трёхслойная, её тупо нет. Но всё это ерунда по сравнению с тем, что здесь есть я, а где-то есть Катька. И вот о ней, возможно, мы думаем вместе.

— О чём вы говорили с Катариной на мосту? — задаю я вопрос, когда в окно уже показались загоны для скота на окраине городка и первые деревянные строения.

— Она просила меня отказаться от исполнения воли отца. Не брать её замуж, потому что добровольно она никогда на это не согласится.

— И что ты ответил?

— Что ей придётся подчиниться.

— А она? — отворачиваюсь от искусно украшенных резьбой домов, чтобы увидеть… да что ещё я могу увидеть? Он хмур, небрит, несчастен, остолоп.

— Что я сломаю жизнь не только себе, если буду упорствовать.

— И ты…?

— Ответил, что дело даже не в завещании. Что я люблю её. И не отступлю.

Наверно, я сейчас похожа на Мистера Вонючку, потому что Его Воспитанность машинально прикрывается рукой, когда я кривлюсь, словно лизнула лимон.

— Нашёл же ты время для признаний, — хмыкаю я. Нет, ну серьёзно, ведь деревянный по пояс. Одной девушке говорит, что любит другую, сразу после секса. Другой признаётся в любви, когда она прибить его готова. — А как-то поухаживать, очаровать, проявить заботу, внимание, нет? Не царское это дело, Ваша Самонадеянность?

— Она не имела права ослушаться, — рычит он.

— Ой дурак ты, Гоша! Ой, дура-а-ак! — прикрываю я глаза рукой.

— Даша!

— Что, Даша? Ну, что? — киваю я ему с вызовом. — Голову мне отрубишь? Не, лучше вели отрубить вот так, — показываю я на талию. — Верхней половиной ты всё равно не умеешь пользоваться.

— Мы приехали, — только что не скрипит он зубами от злости.

— Завтра мне снова в поход, — пою я, проходя впереди него. — Никто на меня не орёт. Как же мне повезло-о-о, мне нужных пол бабы пришло.

Вот так с песней по жизни, а репертуар у меня богатый, я и ступаю на мостовую городка. И тут же оказываюсь встречена шумом и радостными криками: — Катарина! Смотрите, кто приехал! Ваша Милость, добро пожаловать! Ваше Величество!

При появлении из кареты Его Статусности шум, конечно, немного утихает, но вот счастливые улыбки на лицах людей и музыку, что грянула на площади, словно приветствуя наш приезд, сколько бы Его Многозначитальность не хмурился, ему не заглушить.

— А мы с подарками, — только и успеваю я развести руками.

— Отлично! Помогите королевской страже разгрузить повозку! — едва замечаю я кто это крикнул. Но мужчина, который отдал распоряжение и сам спешит нам на встречу. — Ваше Величество! — протягивает он руку, и вдоволь натискав королевскую длань обнимает меня быстрее, чем я что-то успеваю сообразить. — Как же мы рады тебя видеть! С возвращением!

— Спасибо, Фа… — не знаю почему у меня в голове крутится это «фа», но то, что король позволил мужчине, годящемуся в отцы, меня обнять, наверно, даётся ему непросто. Он явно напрягается. А Зенон и тот, что занял место рядом с ним вместо Красной Шапки, тут же отгораживают меня от остальной толпы широченными плечами. Впрочем, люди и не настаивают, видимо, понимая, что с Его Ревнивостью лучше не связываться, и в отличие от «Фа» держатся в стороне.

— Вы задержитесь, Георг?

— Спасибо, Фарад, разве что ненадолго. Есть разговор, — возвышается Его Значительность над Фарадом, одетым в простые одежды, подпоясанного плетёной верёвочкой, но излучающего такую силу и энергию, что, когда он меня отпускает, мне прямо закурить охота. — Наедине, — косится на меня Его Скрытность.

Да, пожалуйста! Трепитесь о чём хотите. «Мне ваш государственный бардак уже вот где, — мысленно показываю я ему на шею и демонстративно отворачиваюсь. — Вон Катьку тут любят, пойду пообщаюсь с электоратом вместо тебя».

И как ни странно это оказывается легко. Люди приветливые, музыка весёлая, шутки беззлобные и вообще мне тут нравится. Почувствуйте разницу, называется. Вот здесь настоящий праздник. Более того, пока я бесцельно слоняюсь от лавчонки к лавчонке, разглядывая местные деликатесы, жую свёрнутую трубочкой пастилу, пью какую-то бурду, похожую на квас из большой кружки, к этому шабашу присоединяются феи. И один из них чуть постарше дона Орсино, но такой же бирюзовый и лысоватый, с лёту ткнувшись в грудь невозмутимо загородившему меня Зенону, представляется лично.

— Дон Лаэрт, Ваша Милость, — склоняется он в поклоне, шелестя крылышками на фоне моего лица.

— А я Аката. Привет! — сторонится Зенон для миловидной белокурой девушки, которая подходит вслед за феем.

— Привет! Дон Лаэрт, — расшаркиваюсь я.

— Вы не будете возражать, если мы уединимся вот в том месте, — показывает она рукой на открытую веранду забегаловки, обращаясь даже не ко мне, а к моей охране.

— Они не будут, — уверенно отвечаю я.

И уже уютно устроившись за столиком, из-за которого между мускулистых спин застывших в дозоре парней даже просматривается оживлённая площадь, великодушно позволяю девушке говорить.

— Ты не Катарина, правда? — мягко улыбается она и тут же поднимает руку. — Нет, нет, не переживай, это секрет, который нельзя утаить. Все существа, обладающие магией, видят тебя такой, как ты есть.

— То есть все феи? — отхлёбываю я из кружки, глядя на сидящего прямо на столе дона. Чёрт, этот напиток такой сладкий, что его требуется чем-нибудь запить. — И Карл?

— Все феи, без исключения. И такие как я, знахарки. Но, в отличие от фей, для нас это редкий дар и исключительно женский — магия. Сейчас им обладают всего два человека из нашей общины: я и моя бабушка. И, кстати, Фарад мой отец. — Но оценив моё скептическое недоверие, она добавляет, показывая ребром ладони на затылок: — У тебя короткие светлые волосы с разноцветными серебристыми прядями.

— В носу серьга, — добавляет фей, показывая на себе где именно.

«Серьга!» — хмыкаю я. И всего лишь пирсинг, тоненькое колечко.

— Блин, и платье, наверно, мятое, да? — Я же как притащилась пьяная с вечерины, как заснула, так до сих пор, наверно, и хожу.

— Всё в порядке с платьем, — пожимает она плечами.

— Я как утопленница, да? Привидение? Как фантом самой себя?

— Как Катарина, — смеётся она. — Мы можем видеть и тебя, и её одновременно, или только одну из вас. Как ты видишь богиню Наль. Ты же видишь рыжую девочку?

— Рыжую девочку? — удивляюсь я. Ага, щаз я вам всё выложила. Зубы она мне тут заговаривает. Ищи дураков!

— Катарина была моей подругой, — с пониманием кивнув, уходит она от этой скользкой темы.

— Катарина со всеми здесь дружила, — добавляет дон, вытирая платком лысину.

— Погоди-ка, — встаю я и приглашаю удивлённую Акату тоже подняться. Помнится, с Марго это сработало. И когда девчонка встаёт, прижимаю её к груди.

Ничего. Ещё тискаю её маленько для верности, обнимая. Ничегошеньки. Но подруга, так подруга. Надеюсь, хоть она скажет что-то полезное.

— Катарина всегда интересовалась вашим миром, — садится она на место, освобождаясь из моих объятий. — И давно задумала сбежать.

— Но Карл сказал…

— Я думаю, она его обманула, — вздыхает фей.

«Во-о-от… сучка!» — мысленно вырывается у меня. Мальчишка там переживает. Беспокоится за неё. А она его тупо подставила?

— Каким же мёдом ей там было намазано в нашем мире?

— Он ей нравился. Ваши вещи. Ваши слова. Ваша жизнь.

— И она решила туда перебраться на ПМЖ? За мой счёт?

«Блин, в этом заведении подают?» — оглядываюсь я в поисках официантки пустой кафешки. Задолбал во рту липкий привкус напитка. Да и без бутылки с ними не разберёшься. То мне казалось, что Катька тут местная революционерка. То, что она сбежала из-под венца. Карлушка сказал, что она хотела изменить внешность и отомстить. Кому? Несчастному влюблённому Гошке? Теперь выясняется, что она просто лыжи навострила в наш мир. В общем, налейте даме!

— Вам чего-нибудь принести? — наконец доходит до Акаты, как до жирафа.

— Желательно водки, — растягиваю я губы в улыбку.

Девчонка встаёт и, немного поколебавшись, всё же уходит.

— Скажите-ка мне, что там с чёртовым крокусом, дон Лаэрт, — использую я наше временное уединение. — Может хоть вы расскажете мне эту историю? Про зиму, лето, этих непонятных мне богов?

— Не поверите, но я здесь именно за этим, Ваша Милость, — смиренно склоняет он голову.

— Дон Орсино навёл тень на плетень: никто ничего не помнит, никто ничего не знает.

— К сожалению, это правда. Всё, что мы помним: это лишь легенды, а они имеют свойства приукрашиваться, обрастать небылицами.

И может волосёнки вокруг лысины у него и пожиже, чем у отца Карла, но зато пафоса в голосе в разы поменьше. И это даёт надежду на конструктивную беседу.

— Расскажите мне только вашу версию, не библейскую.

Хоть с той я ещё не ознакомилась, но уверена, что правды в ней не больше, чем на их иконах.

— Как говорят легенды фей, — согласно кивает головой дон, — когда-то перемещения между мирами не были такой уж редкостью. Они не были постоянны или обычны, но всё же иногда люди попадали из одного мира в другой. Так во владения Абсинтии однажды и попала беременная женщина с двумя мальчиками. Очень слабая, голодная, измождённая, словно она долго скиталась или пряталась. С такими же измученными истощёнными детьми.

— И откуда она явилась? — кручу я в руках его маленькую поношенную шляпу.

— Увы, этого никто не знает. Но она попросила помощи и её оказали. Обогрели, накормили, дали приют. Но к сожалению, во время родов она не выжила. Так в этом мире появились Ог, старший из братьев, Орт, младший и их новорождённая сестра Наль, — он отодвигается к краю стола, чтобы освободить место для подноса, который приносит Аката. А я возвращаю ему шляпу.

Мне достаётся очередная большая кружка с напитком, теперь по запаху подозрительно напоминающим пиво. Дону тоже вручают «напёрсток» со стекающей пеной. И составив на стол тарелки с тушёным мясом, овощами и разными снеками типа орешков и чипсов, Аката убирает поднос на соседний столик и поднимает свою кружку.

— За вашу свадьбу!

Вовремя, ты, конечно, подруга, с едой. А вот с тостом не очень. Но за свадьбу, так за свадьбу. Какая нам разница за что пить, а королю приятно.

— Значит, малышку спасли? Вырастили, воспитали? — отпив пару глотков тёмного густого, но вполне себе сносного напитка, намекаю я на продолжение разговора.

— И малышку, и мальчиков, — вытирает дон пенные усы. — И этот мир знал магию, но не такую. Когда девочка подросла, стала творить удивительные чудеса. Она понимала голоса птиц и животных, слышала шёпот деревьев. Заставляла поля давать невиданные урожаи, травы — вымахивать выше головы. Врачевала раны, растила диковинные плоды, даже скот стал размножаться активнее.

— Вот здесь я позволю себе поверить, что это действительно обросло небылицами, — цепляю с тарелки аппетитный кусок мяса. Чёрт, как вкусно. Но тут же перестаю жевать и бросаю ложку. — А короля там покормил кто-нибудь?

— Да, — смеётся девчонка. — Его Величество то же самое спросил у отца: покормит ли кто-нибудь вас. Они в доме, — показывает она за спину.

Мой же ты заинька! Тут даже уютнее стало, зная, что Моя Заботушка рядом за стенкой, беспокоится.

— Так принеси тогда и этим истуканам чего-нибудь, — показываю я на стражу. — И его, и моим. Парни молодые здоровые, весь день на ногах, голодные.

— Сию минуту, — подскакивает она.

«Ну вот, теперь можно с чистой совестью и самой поесть, зная, что мужики накормлены», — снова поднимаю я ложку, когда парням приносят по хорошей порции рагу, и Аката усаживает их за соседний столик. А то прямо и кусок не лезет в горло, и компот не льётся в рот.

— Приятного аппетита, — подмигиваю я Зенону, взмахивая кружкой.

И может мне кажется, но красавчик даже краснеет, когда ещё и Аката смущает его своей улыбкой. Она по возрасту, наверно, как Катька. И глазки-то потупила, потупила. И щёчки порозовели. Хорош парнишка, не спорю. Но я тут не как сваха сижу, а как важное государственное лицо. А потому, порадовавшись очередному сочному куску мяса, стимулирую благородного дона на продолжение банкета. То есть рассказа.

— Так и что же было потом, дон Лаэрт?

— Наступило благоденствие и процветание. А ведь ей было не больше десяти лет.

— То есть если я правильно понимаю обстановку, при таком раскладе можно было ничего не делать. Всего в достатке. Всё цветёт и плодоносит. Всё растёт и богатеет. Обо всём заботится девчонка. И народ, конечно, зажрался и разленился.

— Да, всё было хорошо, но только одно стало беспокоить людей — зима, — вздыхает дон. — Холод, что каждый год наступал на несколько месяцев.

— Холод, что заставлял людей шевелиться, что-то делать, о чём-то заботиться. Когда так хорошо летом. Когда под каждым кустом и стол, и дом, — понимающе киваю я. — И что же потребовали ненасытные ленивые людишки? Вечного лета?

— Было ещё кое-что, — подаёт голос Аката. — Что теперь умалчивает Святая Церковь. И о чём запрещено говорить, а потому со временем тоже забылось. Братья, в отличие от Наль, не обладали магией. Им приходилось надеяться только на свои силы. Но если Орт был разгильдяем, любимцем женщин, прохвостом и ему было всё равно. То честолюбивый и правильный Ог стремился к власти. И, опираясь лишь на свои знания и ум, он сумел к ней прийти. Его уважали, его ценили. Он много сделал для этого мира.

— Дай-ка подскажу, — перебиваю я. — Но никогда его не любили так, как Наль. И все его таланты меркли на фоне её возможностей.

— И, конечно, он не мог дать людям вечное лето, — кивает Аката. — И его это очень расстраивало.

— Так же, как и растущая сила Наль, — разводит руками мудрый дон. — Которая была сильна, но недостаточно, чтобы сделать то, что он просит.

— Так он, гад, её об этом попросил? Знал, что силёнок у неё пока не хватает и решил избавиться от двух зол разом? — делаю я с расстройства большой глоток.

— Орт понял его коварные планы и вступился за сестру, в которой он души не чаял, — продолжает Аката.

— Но маленькая добрая девочка не могла допустить войны между братьями из-за неё, — снова вздыхает дон. — И она собрала людей и сказала: «Я могу подарить вам вечное тепло и лето. Но когда вырасту. А если я дам их вам сейчас, то меня не останется на потом. Однажды я могу вам понадобиться, но меня уже не будет».

— Можете даже не говорить, что выбрали злые люди, — машу я рукой и тоже вздыхаю. — Никто не хотел ждать и откладывать на потом. Они выбрали здесь и сейчас?

— Да, — сокрушённо кивает он головой, словно видел это своими глазами. — И она отдала себя всю, без остатка. Стала золотым закатом, что стоял над миром всю ночь. И с того дня не стало больше рыжей девочки, осталась только её магия.

— С того дня зимы стали всё короче, — подхватывает Аката вместо зашмыгавшего носом фея. — Потом они стали наступать всё реже, раз в несколько лет. А потом и совсем исчезли, словно их никогда и не было. Никто из ныне живущих понятия не имеет что такое зима. Она стёрлась даже из воспоминаний. Вот и вся история.

— И люди из других миров к вам тоже с тех пор перестали попадать?

— Может, да, а может, нет. Об этом история умалчивает, — сморкается дон в свой многострадальный платок.

— Но Катарина считала, что зима скоро настанет?

— Она заблудилась в Мёртвом лесу в пять лет, — оглядывается Аката, когда парни, поев, начинают скрипеть по полу отодвигаемыми стульями, кивает на их благодарности и снова краснеет, пока Зенон занимает свой боевой пост. — И после того как её нашли, всем стала рассказывать про зиму, словно её видела.

— А когда подросла, стала интересоваться всем, что было связано с зимой, с богами, с Наль, — прячет благородный дон свой измятый платок в карман, — и с вашим миром.

— Да, в нашем мире есть зима. Раз уж она ей так нужна, — откидываюсь я на спинку стула.

— Да, и всё что могли, мы ей рассказывали, — кивает дон. — Она росла хорошей, хоть и непослушной девочкой. И, возможно, не будь этого завещания, не умри так скоропостижно её сестра… — он машет рукой и набежавшие слёзы уже вытирает прямо рукой. — Но хватит на сегодня грустных историй.

— Да, сегодня праздник, дон Лаэрт, — успокаивает эмоционального фея Аката. — Не будем печалиться. Пойдёмте лучше танцевать.

— Подождите, подождите, а крокусы? — спохватываюсь я, когда он уже взлетает со стола.

— Мы нашли это заклинание в своих древних записях, — стрекочет он у меня над ухом. — Первая кровь, лепестки шафрана, пот белого коня, сброшенная шкура змеи, сперма петуха.

— Всё это съесть? Выпить? Обмазаться? — ползут на лоб мои глаза. — И, собственно, из всего этого только с шафраном вышли затруднения?

— Миледи, это целый ритуал, но если вы думаете, что я шучу…

— Я думаю, что у вас слишком слабое пиво, — допиваю я остатки из своей кружки. — Аката, скажите Его Величеству, что мы идём танцевать.

Да гори оно всё ясным пламенем! Что-то я так устала за два дня в этой грёбаной Абсинтии, что мне уже глубоко всё равно что будет. И как они доят своих петухов, и где Катька взяла лепестки шафрана. Загрузили по самую макушку своими россказнями, своими проблемами, и все чего-то от меня хотят. Идите к чёрту!

«Гуляют все!» — уверенно послав куда подальше всякие мысли, встраиваюсь я в какой-то дружный хоровод, в котором все скачут и машут юбками.

— Раз! Два! Йих-ха! — кричу вместе со всеми, входя во вкус к пятому или шестому кругу. — Раз! Два! Йух-ха!

— Ты избегаешь меня? — неожиданно хватает меня за запястье мужская рука, вытаскивая из толпы.

«Что? Кто? Где?» — растерянно упираюсь я в мужскую грудь.

— Думала здесь я тебя не найду? — прижимает меня к себе эта чужая рука совсем по-хозяйски.

И я даже не успеваю понять кто это, когда Катькина память ослепляет меня…

…вспышками объятий, безумных поцелуев, разорванным на плече платьем, разрезанной шнуровкой корсета… Мама!.. Его голая грудью со шрамом, которого я никогда не видела. Светлые волосы, что щекочут кожу. Тяжесть мужского тела, что вдавливает меня в кровать.

Мамочка!.. Я люблю его?.. Или ненавижу?

Когда потом в остервенении кричу его спине: — Дамиан! Нет! Не-е-ет! Дамиан!

И рыдая, падаю на колени.

А он уходит.

В моих неожиданных воспоминаниях это рвёт мне на части сердце.

Но он всё равно уходит.