Глава 40

«Тебя понять невозможно,

Тебя забыть нереально,

Тебя любить очень сложно,

Ведь ты такой ненормальный», — орёт телевизор.

Рвёт, зараза, душу.

И без него тошно. И без него знаю, что «нереально». И без намёков понимаю, что «невозможно». Но когда меня останавливало «сложно»?

Хотя и кошки скребут на душе, но хорошо, блин, дома. Хорошо. Свет. Газ. Интернет. Телевизор. Цивилизация.

— Катя, да не оправдывайся ты за своего Мармелада, — хлопаю я Катарину Лемье по плечу, подавая Ленке бокал. — Я, конечно, понимаю, что из вас двоих мужик не он, но сердцу не прикажешь.

У меня на кухне, втроём, с большой бутылкой хорошего абсента на столе, мы, наверно, выглядим как три подружки, которые давно не виделись И, глядя на Катьку в моём теле, моих трениках и в моей квартире и не скажешь, что она с другого мира. Да и я, наконец, влезла в свою любимую пижаму, хоть на Катькиных костях она и болтается. Зато душ нормальный приняла, труселя новые надела, волосы феном высушила как путёвая.

И плевать, если меня там потеряли, в том холодном замке. Имею право не докладывать, где я. Королева я, блин или зачем?

И расслабиться тоже имею право. Снять напряжение этих дней. Когда я так испугалась, что могу потерять своего короля. Когда окончательно поняла, что не просто жизнь за него отдам, взорву к чёртовой матери весь их злобный мир, если он встанет у меня на пути. Только есть одна ма-а-аленькая проблемка: не нужна королю моя жизнь. А чужой распоряжаться я не вправе.

При накачке абсентом у нас вышло почти полноценное перемещение: я здесь сегодня вся, целиком, и душой и телом пропитанная полынной настойкой. Как пояснила Катька, так попадают в наш мир феи. Хоть они абсент и не пьют, но курят, оказывается, полынь. Так их и видят те, кто наклюкался абсента. Как Ленка, например. Правда, ей вместо зелёной феечки явилась я. И сидим мы такие девки красные, девки синие уже.

Правда, да, я в Катькином теле, а Катька в моём. Но если это кого и сбивает с толку, то только как раз Ленку. Мы с Катариной видим друг друга как есть, а вот Ленка путается, хотя её это не останавливает. Она накрыла «поляну» и по Катькиным инструкциям бухает с нами, чтобы быть в курсе того, что на самом деле происходит.

— А что не так с Мармеладиком? — накапывая по всем правилам через кусочек коричневого сахара на специальной дырявой ложке абсент, интересуется Ленка.

— Трахнул девочку, а потом пошёл во всеуслышание законному мужу заявил, что достала она тому не целочкой. А у них там, знаешь ли, строго с этим, — поясняю я на доступном Ленке языке.

— Вот козёл! — ёмко озвучивает она своё к этому отношение.

— Он не хотел, — очередной раз возражает Катька. — Всё было не так.

— Ага, запнулся, упал и нечаянно воткнулся в тебя своим хреном. Лен, ну ты в курсе, как это бывает, да?

— А то! — разглядывает подруга каким красивым зеленоватым цветом опалесцирует в тонком стекле наш волшебный напиток.

— Это я его уговорила, — упрямо качает головой Катька, защищая своего герцога как неоперившегося птенца. — Накануне назначенной свадьбы. Сказала, что так надо. Что я признаюсь королю в первую брачную ночь, и он выгонит меня с позором. Таков наш план.

— Э-э-э… как-то бессмысленно и беспощадно, — резюмирует Ленка, многозначительно пожимая плечами.

— И правда похоже на план! — всплёскиваю руками я. — На план. В смысле какого ж подорожника вы там накурились, что это вам показалось хорошей идеей? И какого ж лешего ты не призналась тогда, Кать?

И если честно, я злюсь. Не знаю на себя или на неё. И это даже не ревность. А ощущение какой-то тотальной несправедливости, что я полностью завишу от этой девчонки. Что связана по рукам и ногам её телом, её жизнью, её заморочками. Что вынуждена крутиться как вошь на гребешке, и даже Гошке поверить боюсь, хоть он и называет меня Даша. Боюсь, хоть у меня и сердце останавливается от его пронзительных взглядов. Но ведь видит он не меня! Слышит не меня. Обнимает не меня. И любит не меня. А вот это недоразумение в моих тряпках, отдавшее своё сердце Дамиану. Как бы она ни возражала, а отдала окончательно и бесповоротно.

— Меня отговорила Дора. Сказала, что поможет, — тем временем блеет недоразумение.

— Вот врёшь же, Кать, и не краснеешь! — всё же не выдерживаю я.

— Даш, да почему врёт? Там просто уже признаваться было не вариант, — подаёт Ленка бокал Катьке, спохватывается, протягивает мне. — Я ж так поняла, что с Дамианом вы к тому времени уже посрались? — обращает она мне вопрос, заданный Катьке. — Тьфу на вас, совсем запутали! — прикрывает она глаза рукой. — Короче. Катька хотела Дамиану отомстить, — поясняет она тарелке. — Правильно?

— Да, я хотела изменить внешность и отомстить, а не попадать сюда, — кивает Катарина.

— И всё подготовила чтобы, значит, предстать перед обидчиком в новом шикарном обличье, но не успела, её схватили, — кивает и Ленка, по-прежнему обращаясь то ли ко мне, то ли к Катьке, то ли к тарелке.

— И в короля плюнула, чтобы ей голову отрубили, в таком была отчаянии, что фокус с исчезанием не удался, — добавляю я. — Это к вопросу о позоре, который вроде изначально в планах стоял.

— Да, ладно? — удивляется Ленка.

— Ага. И вот тут самовольно вмешался фей. А там уже я взяла на себя смелость дать согласие на замужество. И только после этого, когда её не знаю какой отдачей обратно в своё тело вернуло, в спальне мужу признаваться стало не вариант.

— Я бы руки на себя наложила, но тогда вы бы с Карлом погибли вместе со мной, — оправдывается Катарина.

— Только несостыковочки у тебя, Кать, — теперь упрямо качаю головой я. — Это ты вон, тёте Лене вешай лапшу на уши, она жалостливая. А я уже без тебя разобралась, что было всё не так.

— Но я не вру, — вздыхает она.

— Может быть. Только путаешься в показаниях. То ты хотела признаться мужу и опозориться, то хотела избавить свою семью от позора. Как так?

— Ну, когда дело было сделано, невинность потеряна, там уже перспектива чистосердечного и явки с повинной показалась ей не настолько радужной. Вот она и давай искать обходные пути. Видишь, чуть руки на себя не наложила.

— Лен! — перебиваю я. — Или как к тебе лучше обращаться? Госпожа адвокат? Понятно, когда дело сделано, и понимаешь, что парню не грозит ничего, а тебе реально светит позорное клеймо на всю жизнь, начинаешь искать как бы выкрутиться. Но, Кать, — поворачиваюсь я к этой козе рода Лемье, — признайся, ты не ради того, чтобы Георг выгнал тебя с позором пошла совращать невинного Дамианчика. Не для того навешала парню лапши на уши, чтобы он свой брандспойт расчехлил на радостях и потом законному мужу об этом сообщил, — передаю я Ленке и Катькин бокал. — Тебе просто нужна была первая кровь. Да, Кать?

— Погоди, погоди, — берёт Ленка пустую ёмкость. — Какая такая первая кровь?

— Та самая, на простыни. Которую Дамиан теперь королю в нос сунет. И свидетели есть, правда? Хоть слуги, хоть лесник какой завалящий. Где бы вы там ни кувыркались, а наверняка Дамиан свидетелей предъявит. Да? Он в отчаянии. Подозреваю, обижен, оскорблён. Подозреваю, считает, что ты его обманула, — давлю я.

— Это он меня обманул. И ничего он не предъявит, — упрямо качает головой Катька. — И простынь спрятана у меня. Потому что вам она тоже понадобится, чтобы вернуться. Там в тайнике всё есть: и шкура змеи, и сперма, и конский пот.

— Фу, блин, девки, прекратите это за столом обсуждать, — брезгливо отставляет посудину Ленка.

— Да ладно тебе, Лен. Наливай! — подаю ей бокал, встаю и вручаю Катьке ту самую тетрадку, из которой они для записки вырвали лист. — А ты рисуй план, где всё это богатство найти. И что со всем этим делать тоже пиши. Нет, подожди, — отодвигаю тетрадь, — сначала расскажи-ка мне подробно как оно всё было. Вот прямо пошагово. Чтобы я чётко понимала какими неисповедимыми путями ты оказалась здесь. Каким боком там замешан Дамиан. И я точно знала, что со всем этим делать. Я начну, — складываю ладони. — Вернёмся на четыре года назад. Итак, ты помолвлена с Дамианом. Георг женат на Аурелии. Но в один момент всё рушится.

— Да. Аурелия умирает. Я становлюсь невестой Георга, — кивает она.

— Тебе на этот момент всего пятнадцать, — развожу я руками. — В Дамиана ты уже влюблена?

— Не знаю. Мне кажется, нет. Смерть Аурелии — это было так тяжело, — вздыхает она. — Так ужасно. Я всё время плакала. Мама тоже. Девочки были маленькие. А Дамиан, он всё время был рядом. Нас поддерживал. Помогал отцу с делами, когда тот слёг. Мы думали, отец не переживёт такого горя. Аурелия была его любимицей.

— На-ка! — протягивает ей бокал Ленка и грозит мне пальцем, чтобы не давила. Но я отмахиваюсь. Я просто хочу разобраться. Узнать всё из первых рук. Услышать от Катарины.

— То есть Дамиан прекрасно понимал, что ты стала невестой Георга и не отступил? Не отказался? Почему? Почему не отошёл в сторону тогда, когда ты ещё толком и не понимала есть ли у тебя к нему чувства? Он ведь знал, что теперь его женой ты стать не можешь.

— Я не знаю, — вяло пожимает она плечами.

— Вот пристала как банный лист, — всё же бросается на помощь Ленка, пока Катарина неумело напивается явно первый раз в жизни. Морщится, передёргивается, отставляет бокал. — Любил он её. Уже тогда любил. Видишь, поддерживал, помогал. Не мог бросить в такой момент.

— Или не рассчитывал, что Георг доживёт до твоего совершеннолетия? — игнорирую я Ленку. — И не терял зря времени. Знал, что следующим королём станет он. А следующая наследница Лемье — ты. А король, кстати, к вам заезжал?

— Нет, — мотает головой Катька. — Георг у нас почти не появлялся. Он очень тяжело переживал смерть Аурелии, ни с кем не общался. А потом, когда нынешний Император Пяти Королевств как раз начал объединять свои земли, с головой погрузился в государственные дела. Я слышала об ужесточении законов, об увеличении армии, введении каких-то налогов, пошлин. Я ничего в этом не понимала. Но очень надеялась, что к моему совершеннолетию всё изменится. Что король отменит это дурацкое завещание. Ведь за мостом все ждали каких-то реформ, изменения законов, перемен в отношении к церкви. Может быть, и Дамиан думал о том же, он никогда не говорил.

— Но ничего не изменилось?

— Нет. И в мои восемнадцать Георг приехал к отцу с официальным предложением. И отец дал добро.

— А Дамиан отступил?

— От сказал, что у него нет выбора.

— Но выбор у него был?

— Я предлагала сбежать. Нет, не из этого мира. В любую другую страну. В нашем мире тоже полно мест где можно укрыться. Никто бы нас не нашёл. Но он сказал, что не может. Что это его долг — остаться. И что мне лучше смириться. Георг всё равно не отступит. Из-под земли меня достанет. Живой или мёртвой. И не успокоится, пока меня не найдёт, потому что король он такой. И ушёл.

— И тогда ты пошла поговорить с королём сама?

— Да, я умоляла его. Пыталась объяснить, что он сломает не только мою жизнь. Но он сказал, что я обязана подчиниться.

— И что он любит тебя, — уточняю я и закусываю губу, глядя как болезненно она морщится. Как неприятно ей это вспоминать.

— Да, в тот день и назначили дату свадьбы.

— А после разговора на Говорящем мосту ты психанула и рванула к ведьме в Мёртвый лес, — я жду пока она кивнёт. — Что же произошло там?

— Я всё рассказала Эрмине. И она сказала, что есть способ спрятаться получше, чем просто сбежать. Что можно попасть в тот мир, который мне с детства так нравится.

— А о том, что сказал тебе Георг ты ей тоже рассказала? О его признании. Ты же ему поверила, что он тебя любит, правда?

— Дарья Андреевна, — склоняет она голову и вижу, как трудно ей говорить. — Клянусь, я ничем, никогда не давала ему повода. Но он как-то странно иногда смотрел на меня, ещё когда Аурелия была жива. Он смущал меня своими взглядами. Я боялась с ним нечаянно встретиться, остаться наедине. Боялась лишний раз поднять на него глаза. И всегда робела в его присутствии. С Дамианом я так себя никогда не чувствовала. К нему я тянулась всем сердцем, всем душой. А Его Величество… — тяжело вздыхает она.

И я тоже вздыхаю. Чёртова Катька! Похоже он правда её любил. Уже тогда. «И похоже, мне надо ещё выпить», — тяну я руку к бокалу.

— Это Эрмина сказала, что нужна первая кровь? — отставляю пустой бокал, осушив его до дна. И его тут же подхватывает Ленка, чтобы снова наполнить. — Тогда ты и пошла к Дамиану? И придумала эту глупость про то, что признаешься Георгу и он сам от тебя откажется. Уверена сама, ведьма умна, она вряд ли тебе могла такое посоветовать.

— Она сказала это будет нетрудно. И неважно какую ерунду я скажу Дамиану. Он любой поверит. Так и вышло. Мы даже не прятались. Занялись этим прямо на его кровати. В его замке. Вы правы, полном слуг. Но мне было всё равно.

— И всё равно, что какая-то глупая тётка попадёт в твоё тело, и окажется во всей этой свистопляске вместо тебя, пока ты тут будешь наслаждаться благами цивилизации? — всё же лезет наружу моё раздражение.

Отталкиваю от себя тарелку, чтобы поставить локти на стол. Всё же достала она меня своей безмозглостью. Простотой. Незамутнённостью. Наивность. Дитя, блин, своего времени.

— Э! Э! Потише, госпожа следователь, — кидается вытирать лужу от сбитого тарелкой бокала Ленка.

— Я не знала, что вы не в курсе, — повесив гриву, блеет Катарина. — Я думала, что феи с вами договорились. Они так долго вас искали.

— Нет, меня в известность никто не удосужился поставить, — закидываю в рот ломтик огурца. — Но может это и к лучшему. Клянусь, добровольно я бы ни за что не сунула голову в эту петлю. Мне и здесь было неплохо. Тепло, светло и мухи не кусают. И хотела бы я знать, как меня искали феи, но, боюсь, ты не в курсе. Тебе поди сказали, что они ищут того, кто согласится.

«Честное слово, я считала её умнее, бойчее, перспективнее что ли», — откидываюсь я к спинке стула, запрокидываю голову. Так надеялась, что смогу оставить ей моего короля. Упокоюсь с миром, зная, что он в надёжных руках. Что есть в ней хоть капля сочувствия к нему, сострадания, жалости. Пусть не любви. Но чего-то, из чего мы, бабоньки, умеем взращивать свою любовь. И при его настойчивости да с моим перевоспитанием король бы её раскрыл, очаровал, влюбил. «Расцвела бы в его руках и забыла начисто своего Дамиана», — размечталась я. Но она как выжженная земля. Деревянная, упрямая, твердолобая. И все мои усилия, боюсь, пропадут даром.

И по меркам их мира, может, она действительно смелая, отчаянная, сумасшедшая. Только не по моим. И вот это уже ревность. Хоть убейте меня, не пойму я, что же нашёл в ней Георг. Или я слишком много хочу от забитой девятнадцатилетней средневековой девочки? Или, когда осознаёшь, что между красотой и умом, бестолковостью и жизненный опытом, наивностью и цинизмом всегда побеждает молодость, обычно так горько? А эта трещина на потолке была?

— Ты к ней слишком строга, — шепчет мне Ленка, склонившись и подозрительно прищуривается. — Как-то уж слишком.

— Знаю, — выдыхаю я. — Тебе не кажется, что тут пора сделать ремонт?

— Вот вернёшься и делай что хочешь, — отмахивается она, пока я снова обращаю свой немигающий крокодилий взгляд на Катарину:

— И что было дальше?