Глава 41

— На свою беду я слишком поспешно заявила Дамиану, что отправлюсь в другой мир, — передёрнувшись, Катарина допивает свой абсент, а потом только продолжает. — И чтобы он меня не искал и не ждал. Мы расстались. И он ушёл. Но я так по нему скучала, что сделала и вторую глупость, — вздыхает она. — Спряталась в его владениях, недалеко от замка, в горах. Надеясь хоть иногда, хоть одним глазком его видеть, пока шла вся эта подготовка. Пока Георг отправил за мной во все концы своих ищеек.

— И что же ты там такого увидела? — закидываю в рот очередной огурец. Я хоть и злюсь на неё, но вижу: страдает.

— Видимо, Дамиан, оказался не настолько невинным, — многозначительно покашливая, подсказывает подруга.

— Если позволите, это я не буду говорить, — упрямо мотает головой Катька. — Правда оказалась для меня слишком жестокой. Он никогда меня не любил.

— И тогда ты решила выбрать другой способ как исчезнуть и заодно ему отомстить? Интересно, как? Влюбить его в себя и бросить?

Фейспалм. Фейспалм. Фейспалм.

— Да. Не осуждайте меня, пожалуйста, но я ещё кое в чём признаюсь.

— Да валяй, раз пошла такая пьянка, — великодушно разрешает Ленка.

— О том, что можно изменить внешность, я подслушала случайно. Не ведьма дала мне эти волосы и фотографию. Я их украла. К тому времени я уже разобралась что заклинания работают одинаково. Только есть два алтаря. Два камня. Белый и чёрный. Один в Мёртвом лесу, а другой — в Живом.

— Погоди, погоди. Какие фотографии? Какие волосы? — с недоумением переглядываемся мы с Ленкой.

— Какие, суко, алтари? — задаёт подруга весьма актуальный вопрос.

— Перемещение должно было пройти на белом, — с энтузиазмом берёт карандаш Катарина. Чертит дорогу. Говорящий мост. Реку. Обозначает оба леса. Условно расчерчивает Живой. — Здесь белый, — рисует она горы, — у подножия Ледяных гор. Он работает на магии фей. Поэтому, видимо, взяв мою кровь, Карл сам заклинание и осуществил. Но я выбрала чёрный.

— В Мёртвому лесу? — уточняю я.

— Да. Там вот такой плоский камень, — снова чертит она. — Он выступает из скалы. Это алтарь для тёмной магии. Весь Мёртвый лес ей пропитан. Суть пентаграммы, как я уже сказала, та же, — рисует она «звезду». И вписывает в «лучи» по порядку: прощание, прощение, очищение, обновление, новая жизнь. — Но вместо крови живого человека нужно взять волосы умершего и сжечь.

— Это и было за заклинание на изменение внешности? И его ты тоже подслушала?

— Да из разговора Эрмины с доном Орсино. И на самом деле оно несложное, — поворачивает она лист. — Просто до этого алтаря очень трудно и далеко идти. Вверх по Сухой реке до самого истока, — показывает она стрелкой. — И я не успела, меня схватили.

— А что берут вместо бирки из роддома? — со знанием дела, не дрогнув, уточняю я. — Седьмым ингредиентом. Фотографию?

— Нет, нет, — качает головой Катарина, — обычно используют кусочек бечёвки, которой руки мертвецам связывают.

— О, мой бог, — суеверно креститься Ленка. — Наши бабки вечно боятся, как бы с ней на руках кого не похоронили, да никто их не взял. Говорят, у нас на этих бинтиках тоже разные заговоры делают.

— Чувствую, наши миры не сильно отличаются по мракобесию. Только их слегка отстал в развитии, — хмыкаю я. — И у тебя всё это было?

— Нет, только волосы и ваша бирка. Она уникальна. В ней и жизнь, и любовь, и смерть. В бинтиках, как вы сказали, — только смерть. В других бирочках — жизнь. В обручальных кольцах — любовь. Но не важно, что именно это за вещь. Главное её символичность и важность. Любой амулет, подарок, талисман.

— Погоди! — останавливает её рукой Ленка. — Она сказала: твоя бирка? Я же правильно поняла, что это?

— Я думала Васька их жжёг.

— О, господи! — рукой закрывает глаза Ленка. — Звездец! Простите мне мой французский, — попивает она залпом всё, что оставалось у неё в бокале. Выражая всё то же, что чувствовала и я, когда узнала.

— А волосы чьи? — выдыхает она.

— Девушки, чей облик я хотела принять.

— Она умерла? — уточняю я.

— О, господи! Свят, свят! — осеняет себя очередным крестом Ленка, когда Катька кивает. — Всё, прекратите! А то я всю ночь спать не буду.

— Будешь, ещё как будешь, — наливаю я ей ещё и даже не развожу. — Кать, чьи волосы у тебя были?

— Не знаю. Я у Эрмины взяла. Там целая коса была, — показывает она руками довольно приличную длину.

— И фотография? — уточняю я. — Значит, их тоже притащили феи из нашего мира?

— Вот говорила я тебе, выкини свою на хрен, — толкает меня в бок Ленка. — Есть что-то зловещее в этих отрезанных волосах. Ещё и хранить их. Бр-р-р! Помнишь, ты тоже всё берегла? — уточняет она на мой непонимающий взгляд. — И в свои девятнадцать тоже дай бог как отжигала. Я помню.

— А-а-а! Ты об ошибках молодости! — наконец доходит до меня. — Ой, прямо отжигала! Подумаешь косу обрезала. Я тогда, кстати, первый раз и подстриглась.

— Ага, под каре. Тогда так модно было, — показывает она руками длину чуть ниже подбородка.

— И обесцветилась аж до белого, — киваю я. — Как щаз помню эти гидроперит с аммиаком. Адская смесь. А воняло!

— Зато этот твой, — хмыкает она, — первый. Сразу на твой гидроперит и запал. Ты и татуху потом сделала, вот эту, — хватает она Катьку за руку, — в честь него. Это сейчас она цветом забита, Кать, а до этого там имя было. Как там его звали? — вглядывается она в плечо.

— Да какая уже хер разница, Лен, — отмахиваюсь я.

— Ну да, ну да, — кивает Ленка и доверительно наклоняется через стол к Катьке, восторженно-удивлённой нашими воспоминаниями. — Это она сейчас сидит тут вся из себя умудрённую опытом тётю строит. А сама девственность тоже потеряла… в девятнадцать же? — поворачивается она ко мне, но не получив даже кивка, возвращается к Катьке. — На спор. Или на слабо. Хотя тоже вот любила его, как ты. А татушку ты набила «до того как» или «после»? — снова обращается она ко мне.

— Не помню, Лен, — снова тянусь я к бутылке под её укоризненным взглядом. — Клянусь, не помню. Но тогда мне тоже всё казалось важным, вечным и на всю жизнь.

— Слушай, Кать! — оживляется Ленка. — А если для этого заклинания взять волосы мужика?

— Не быть тебе мужиком и не мечтай, — остужаю я ей порыв.

— Не, ну что ты так на корню-то рубишь, — отмахивается она от меня снова. — Кать скажи, если чисто теоретически? Я могу как-то из нашего мира в ваш попасть?

— Вот ты настырная, — качаю я головой. — Уверяю, тебе там не понравится. Там хуже чем у твоей матери в деревне. Света нет. Воды нет. Телека нет. Толчок деревянный. И всех развлечений: в окно смотреть.

— Ка-а-ать? — не обращает на меня внимания Ленка.

— Если как Дарья Андреевна только. Поменяться с кем-нибудь телами. Или если умрёте и ваше тело феи перенесут туда, — пожимает она плечами.

— И что, там я оживу?

— Нет, конечно, — уверенно машет головой Катарина. — Просто из этого мира в тот ничего живого перенести нельзя. Я, кстати, вот здесь пряталась, — дочерчивает она примыкающие к Живому лесу горы. — У скалы под названием «ортов палец» — рисует она нечто, похожее на «фак» Всё, что вам понадобится и простынь тоже — там, в тайнике в пещере, — уточняет она как именно его найти.

Бодро так, живенько. Прямо воодушевлённо рассказывает, пишет.

— Вижу, не понравилось тебе здесь? Вернуться домой хочешь? Или душу тебе растравили и опять заскучала по своему Дамиану? — прищуриваюсь я.

— Не знаю, — пожимает она плечами. — На самом деле понравилось. Но я здесь такая чужая. Очень трудно мне. Вы так много всего знаете и умеете. А я, — вздыхает она тяжело, — мне никогда всему этому не научиться. Наверно, за всю жизнь.

— Ей здесь не выжить, Даш, — со свойственной ей прямотой заявляет моя лучшая подруга. Хотя у той-то свои резоны. Давит, чтобы и не думала я там задерживаться. — Серьёзно. Никак. Деньги твои закончатся и всё. На работу она не устроится, потому что делать ничего не умеет. И выучиться ей проблема. Если только замуж. Но ты-то знаешь, как тяжело в нашем возрасте да в дефиците холостых приличных мужиков. Что я тебе поясняю, — машет рукой она.

— Да всё я понимаю, Лен. А ты пиши, пиши, всё, что ещё вспомнишь, — подталкиваю Катьке тетрадку, пока говорю с подругой, словно Катарины тут и нет. — Только и здесь ей не сахар, но и там не мёд. Замуж выдали не по любви. От семьи помощи не приходится ждать. Там такой папаша, туши свет. И с бывшим женихом непонятно. Кабы знать точно любит он её или нет. Подставит он её или нет. А то он, подозреваю, тоже отомстить хочет.

— Им бы поговорить, — кивает в сторону Катьки Ленка. — По душам. Выяснить всё.

— Сомневаюсь, что поможет, — пожимаю я плечами, глядя как замерла Катька. — Думаю, ей только и остаётся, что смириться. Вернуться к мужу. Жопу в кулачок и молчать. Ждать, когда стерпится слюбится.

— Мне лучше в петлю, — поднимает она глаза. Решительно. Отчаянно.

Ну вот! А я что говорила? Всё ещё хуже. Петля ей милее, чем ненавистный муж. Верну её дуру, а она там самоубьётся. И все усилия насмарку. Да что же за засада-то!

— Ну-ка цыц! — командую я. — И думать не смей. Вернёшься как миленькая. В свои девятнадцать. Родную Абсинтию. Домой. К королю.

— Как он там, кстати? Король? — спрашивает Ленка, пока Катька принимается нервно грызть карандаш.

— Ой, беда с ним, Лен.

— Как беда? Не помогли лекарства? — выпучивает она глаза.

— Помогли. Но если бы дело было просто в ране. Там всё жёстко. Ещё фей этим перемещением что-то у них в атмосфере испортил. В общем, ты тут тёплыми вещами запасайся, — обращаюсь я к Катьке. — Зима на носу. А тут ещё твой Дамиан с своим «планом», — показываю я пальцами кавычки. — Вот прямо вовремя.

— Дарья Андреевна, Дамиан он хороший, клянусь, — выплюнув карандаш, уговаривает меня Катька.

— Ишь, смотри как заговорила. Уже и хороший?

— Он против Георга он не пойдёт. Уверена, тот ему объяснит, что это плохая идея, и всё уладится.

— А-а-а! — бьюсь я лбом о руки. — Хороший. Объяснит. Уладится. Вот же детский сад-то! Уже пошёл, Катя. Уже пошёл! — откидываюсь к спинке стула. — И боюсь, Феодора его в ежовых рукавицах не удержит. Вырос мальчик. Возмужал. Своей головой думать решил. Но к чёрту пока его. Объясни мне другое. Как после эшафота ты снова в своём теле оказалась?

— Это всё из-за ленты, которой вас венчали, — начертив машинально какую-то закорючку, отодвигает она рисунок. — Этими белыми лентами раньше инквизиция пользовалась, чтобы магию выявлять. Поэтому среди травников считай и не осталось настоящих знахарок. Их уничтожили в первую очередь. Называли их одержимыми демонами, что могут в людей вселяться. И этой лентой изгоняли. Страшная вещь, говорят, словно раскалённое железо в жилы вливают. Вот кто корчиться от боли начинал, того сразу на костёр. Меня из-за этой белой ленты тогда и вернуло.

— А я где в это время была?

— Где, где, в такси спала, в отключке. Не корчилась, — хмыкает Ленка. — Сначала билась в истерике, когда я хотела тебя в психушку вести, а потом вырубилась.

— Это ещё была я. Испугалась, что меня похоронили заживо, — отпивает из своего бокала Катька. — А потом, когда их лентой стали венчать, Дарью Андреевну из моего тела выкинуло, и я на время вернулась обратно в своё. До утра.

— Сходи-ка принеси там из комнаты вторую бутылку, — командует Ленка.

И пока Катарина встаёт, я делаю глоток, а то запасы полынного концентрата в крови катастрофически тают, а столько ещё всего надо выяснить.

— Да, ты поистерила немного и вырубилась, — продолжает восстанавливать хронологию событий Ленка. — Я тебя до дому дотащила, с утра пришла проверить, а тут чудо это сидит, краном на кухне балуется.

— Хорошо, что не газом, — выдыхаю я и спохватываюсь. — Кстати, там розетка…

— Да я всё ей уже объяснила. И про кран в ванной, и про линзы, и про розетку. И даже про вешалку в коридоре. Хорошо, что у тебя есть я. Женщина добрая, доверчивая, но с понятиями, — одёргивает она на пышной груди футболку. — А то пришлось бы этой бедняжке тут ой как не сладко.

— Спасибо тебе, мать! — тянусь я её обнять.

— Прости не могу на тебя смотреть, когда ты не ты, — шепчет она мне в ухо. — Тебе не кажется, что вот эта белая лента как раз способ им поговорить. Катьке с Дамианом. Сложно её достать?

— Я уже об этом подумала, — шепчу и я. — Сложно не сложно, попытаться можно. На всякий случай. Вдруг пригодится. Только нужны ли им эти разговоры? Боюсь, перессорятся ещё больше.

— Да, попытайся, а там видно будет, — снова наклоняется она поближе. — И это, между делом, ты там хоть какого-нибудь герцога для меня присмотри что ли. Или графа какого захудалого.

— Сиди ты на попе ровно, графа ей. Тебе сына ещё доучивать, поднимать, — кладу голову на мягкое плечо лучшей подруги. — Как он, кстати?

— Да хорошо. К бабушке отправляла последние летние дни догуливать. А сейчас, говорит, скучает по твоим пирожкам.

— Да, ладно! Прямо по моим пирожкам, — улыбаюсь я.

— Ты ж его всё баловала. Ты давай колись что там король-то? Так ты о нём печёшься, что чую дело пахнет керосином.

— Да уже не пахнет. Пылает. Люблю я его, Лен, — закрывая лицо рукой, качаю я головой. — Звездец, как люблю. До трясучки. А у него рана эта смертельная. Да Катька эта ненавистная. Видишь, он вроде как её любит.

— А к тебе что, неужели никак?

— Как. Ещё как — как! Только видишь, — показываю я на Катькины формы. — Я ж не я. И что делать не знаю. И как спасать его — тоже. Уже и к ведьме их местной сходила, и к знахарке, и к феям. Толку ноль. Говорят, такое проклятье. Слышь, Кать, — поворачиваюсь я в вошедшей в кухню Катарине. — Может, ты знаешь, что с этим кинжалом делать? Которым брошенная невеста пытались одного из Рексов за вероломство убить?

— Так короля тем самым кинжалом ранили? — бухается Катарина на стул, так и зажимая в руках бутылку абсента. И такой ужас на её лице, что я аж разом трезвею. — Дамиан говорил, это проклятие как яд. Только от него нет противоядия. И кинжал будет искать свою жертву, пока не найдёт. Ждать хоть веками. Пока тот, на кого послано проклятье, не умрёт.

— То есть кто-то из рода Рекс?

— Или тот, кого он полюбит. Та брошенная девушка прокляла не только короля, но и его возлюбленную.

— Они там вообще нормальные? — рукой показывает мне на Катьку Ленка.

— Я не шучу, — поворачивается ко мне Катарина.

— А похоже на то, что я смеюсь? — не свожу я с неё глаз. — Лен, ты будешь плакать, если я умру?

— Так, подруга, ты давай-ка тоже прекращай, — всовывает она мне в руку пластик колбасы. — И закусывай! А то вы тут я чувствую договоритесь уже до чего не следует. Все перемрёте, как Жанны Дарк. А я так без герцога и останусь. И даже без завалящего графа.