Глава 42

— Вам никак нельзя умирать, Дарья Андреевна, — качает головой Катька, отвечая на мой немой вопрос. — Иначе Карл погибнет. А ему ещё шестнадцати нет. Меня не жалко. Я заслужила. Я и сама готова хоть в петлю. Но если всё вернуть как было. Если вы вернётесь сюда, а я в своё тело, то я могу отдать за короля свою жизнь. Мне с ним всё равно жить будет невмоготу. И знаю, что он, наверно, не виноват. И что лучшего короля Абсинтии и не сыскать. Но ведь сердцу не прикажешь, вы сами сказали.

— Тебе нельзя умирать, ты Дамиана любишь, — встревает Ленка.

— Это неважно, — упрямо качает головой Катарина. — Главное, кого любит король. А Георг говорил, что любит меня. Простите, — виновато опускает она голову, видимо, всё же услышав мои откровения. — Значит, такая у меня судьба.

— Сидите вы, Катя, не пиликайте. Я твоей матери пообещала, что тебя живой и здоровой верну, — вырываю я лист с нарисованным планом и её заметками. — Поэтому я сначала тебя верну, а там посмотрим. Лен, ты не знаешь, а сейчас в цветочном крокусы продают?

— Да они вроде только к Восьмому марта появляются, а на дворе сентябрь.

— Цветы отсюда не получится, — снова трясёт гривой Катька. — Ничего живого не переместить, я говорила. Никак. Только пропитанное магией.

— А если сушёный шафран? У меня, кажется, даже есть, — подскакиваю я.

— Дарья Андреевна, это же пестики, а нужны именно свежие лепестки, — остужает она мой порыв.

— Кто, блин, составляет технологические схемы этих заклинаний? Специально они их там сидели выдумывали что ли, чтобы ну никак? И девственность им потеряй, и крокус вырасти, — и косясь на брезгливую Ленку остальные ингредиенты не решаюсь повторять.

— Дарья Андреевна, я правда могу помочь, — появляется в голосе Катарины неожиданная твёрдость.

— Чем, Кать? Вот ты сейчас про кинжал говорила, и даже там про Дамиана вспомнила. И у меня стойкое чувство, что во всём, что там происходит уши Дамиана тоже торчат. А ты его любишь. Скажу больше. Подозреваю, что и он тебя любит. Скажи мне, только честно. К нему ты бы вернулась? — сверлю я её глазами. — Вот если не будет там никаких препятствий в виде вынужденного брака? Если не станет Георга?

— Дамиан никогда не пожелал бы Георгу смерти. Никогда. Он не пошёл бы против брата, — качает она головой.

— Даже ради престола?

— Тем более ради престола.

— Ты так в нём уверена?

Она кивает.

— Но ты не ответила. Ты бы к нему вернулась? Простила бы? Смогла бы?

— Не знаю, — вздыхает она.

— Ведь он разбил тебе сердце. Он…

— Дарья Андреевна, — рукой останавливает меня Ленка, глядя как у Катьки наполняются слезами глаза.

— А говоришь: уверена, — отмахиваюсь я. — А в себе? Может, вместо того, чтобы на себя руки накладывать, короля было проще убить? И про кинжал ты знала. И ненавидеть короля ненавидела.

И хоть знаю, что говорю ерунду, слишком уж она была поражена, когда узнала про кинжал, да и по времени не сходится: ни Дамиана она ещё не любила, ни Георга в свои пятнадцать ни ненавидела. Но чем не версия?

— Нет. Клянусь, я бы никогда, — бухается она на колени и ползёт ко мне покаянно. — Ни за что. Я бы лучше сама. Клянусь!

До чего ж мне дорога эта их привычка: чуть чего падать на пол.

— Ладно, ладно, тебя из подозреваемых вычёркиваю, — пытаюсь оторвать её от себя, но она вцепляется как клещ. И такое отчаяние в её голосе, когда она умоляет меня поверить, что мне всё же становится её жалко.

«Да не виновата ж она тоже ни в чём! — прижимаю её глупенькую к себе. — Не виновата. Жила бы сейчас счастливо со своим Дамианом. Если бы не чёртово завещание, и король бы настаивать не стал. Ведь не лез же он к ней три года. Любил не любил, а не лез, не трогал, не мешал. Наверно, и правда думал, что не доживёт. Не стал мучить напрасно девчонку».

— Слышь, Кать, ладно, давай-ка вставай, — поднимаюсь я вместе с ней. — Вернёшься домой, а там разберёмся.

— Правда? — подскакивает она. И с такой надеждой всматривается в моё лицо, что вся её «любовь» к этому миру кажется шитой такими белыми нитками. Всё, наигралась? Прочувствовала на собственной шкуре, что дома лучше? Ох уж эти детки!

И так ждёт она поддержки, указки, помощи, что у меня колет где-то в груди.

На кого ещё бедной девчонке надеяться? Доверилась ведьме, но та свою игру затеяла. Подружилась с феем — он сглупил. Полюбила парня — да и там не угадала. И кто у неё по итогу остался? Мать, да мы с Ленкой.

— Правда, — ободряюще хлопаю её по плечу. — Но для этого нужен живой и здоровый король.

— Что нужно делать? — с готовностью ждёт она указаний.

— Умереть, — оцениваю я её небольшое, но всё же смятение. И как она нервно сглатывает. — К счастью, ненадолго. Но для начала давай рассказывай мне про крокусы.

И пока она бойко рисует как выглядят луковицы и где их копать, я думаю о том, что на самом деле Катькина смерть в собственном теле решила бы все проблемы. Кроме моих душевных. Но их я в расчёт не беру. Если вернуть всех по своим местам, как было, то все остались бы живы. Я дома. Фей свободен. Потом Катька ткнула бы в себя ножом и Георг был бы здоров. А саму Катьку вернула бы к жизни ведьма.

Такая простая схема. Только хватит ли девчонке смелости наложить на себя руки? Это с литрой абсента в крови всё трын-трава. А там увидит своего Фогетта, посмотрит на ненавистного мужа и решит: да пусть помирает. Мне-то что до него. А этого я никак не могу допустить. И жопой чую какой-то подвох. Иначе зачем бы я была нужна ведьме?

— В общем, Кать, быстро меня не жди. Там ещё столько всего. Ну ты помнишь.

— Зима, — произносит она это мечтательно.

— Зиму я тебе и здесь обеспечу, — обнимает её за плечи Ленка. — Ты не переживай, Даш, мы тут справимся. Решай там свои проблемы побыстрей да возвращайся, — крепко обнимает она меня.

— Ну, что? На посошок? — разливаю я последние капли, смахнув непрошенную слезу после прощания с подругой.

— Не выкидывайте пустую бутылку, — хватает меня за руку Катька. — Ей можно пользоваться для связи.

— Земля! Земля! Приём! — говорю я в горлышко, а потом прикладываю донышко к уху. — Аллё?

— Не так, — улыбается Катька. Пишете записку, — она ставит крестик и вырывает из тетради очередной лист. Засовываете, — кидает она скрученную трубочкой бумагу внутрь зеленоватого стекла. — И всё. Утром эта записка будет в той бутылке, из которой пили вы.

— В общем, понятно, — осоловело моргает Ленка. И я безошибочно понимаю, что пора мне возвращаться. Или на свежий воздух. И в то же время кажется, что столько ещё нужно всего спросить, узнать, уточнить, но голова уже дурная, а из-за немеряных доз алкоголя никак не могу собраться с мыслями.

Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.

Но получив от Катьки последние инструкции, пообещав держать её в курсе и собрав целую сумку вещей, я отправляюсь… нет, пока не домой.

Сначала всей честной компанией мы идём в супермаркет. Где с Катькой нагло лапаем всё, что только попадётся под руку до самого закрытия. Потом я зверствую в круглосуточной аптеке, стараясь ничего не пропустить, всё подержать в руках, обо всём спросить и даже закупиться всем, чем только можно.

И только потом, снова переодевшись в пижаму, возвращаюсь «домой».

Аккуратно на цыпочках прокрадываюсь в спальню к Гошику… и застываю столбом у пустой кровати.

— А где Его Величество? — обращаю своё недоумение охране.

— Не могу знать, — отзывается незнакомый мне истукан.

— Где король? — поднимаю спящую Фелисию.

— Он уехал. Вечером. Велел оседлать коня и уехал, — перебудив пол замка добиваюсь я ответа только от Барта.

— Сам? Один? Без сопровождения? — напрасно сотрясаю я воплями каменные стены.

— С ним Гриф. Меня он не поставил в известность о своих перемещениях, — вытянувшись по струнке, докладывает Барт. И может быть я просто пьяная и неадекватная, но жопой чувствую, что между ними что-то изменилось. Между Бартом и Георгом.

— Барт, что происходит? — понизив голос, буквально затягиваю я его в свою комнату и закрываю дверь. — Почему с ним Гриф? Почему ты ничего не знаешь? Если я в этом виновата, я должна знать. Барт?

— Нет, миледи, — снова чеканит он, задрав подбородок, по-военному, хотя на нём не форма, а домашний халат. — Не знаю.

«Ну, сам напросился, Незнайка» — со всей силы тыкаю его под рёбра.

— Чёрт! — сгибается он пополам скорее от неожиданности.

— Орт, — поправляю я.

«Вот, хоть перестал быть похож на истукана», — оцениваю, как он скорчился. И показываю на своё лицо: — Из-за этого?

— Возможно, — вздыхает он. — Он был зол и так, а я сглупил и ещё спросил про Маргариту. И он не разрешил.

— Ты спросил у короля можно ли тебе сводить девушку на «уличные бои»? Если я правильно понимаю значение этого слова.

— Вы правильно понимаете, — остаётся всё таким же непроницаемым его лицо. — Но она собственность короля. И я не имею права, ну в общем, это вы тоже понимаете.

— Не понимаю. Я же её отпустила. Хоть ты меня и не спрашивал. Но я поняла, по её разговорам, что ты хотел её пригласить и я не стала заставлять тебя кланяться. Ты всё же мужик.

— Я мог лишь пригласить её провести со мной вечер, но не больше.

— Не больше без его согласия? — открываю и закрываю я рот, но слов не нахожу. — И он сказал «нет», словно она всё ещё принадлежит ему?

— Она и принадлежит, миледи.

— И он может распоряжаться ей как вздумается? Как вещью? Как… — на ум приходят только самые отвратительные слова, которые даже мне стыдно произнести при генерале вслух.

— Так точно, миледи, — стоит Барт, словно кол проглотил.

— Ладно, я всё поняла. Тогда будите фея, седлайте лошадей, и возьмите лопату, генерал. Встретимся в конюшне.

— Мы куда-то едем?

— Да, Барт, червей копать, — уже потрошу я свою сумку, доставая джинсы, кроссовки. — На рыбалку пойдём, на этого, на… судака.

— А фей тогда зачем? — хлопает он глазами в явном замешательстве.

— А чего он спит? Весь замок проснулся, а он спит. Непорядок, пусть поднимается, — выпроваживаю я генерала.

Вот гад этот Гошик. Я его, значит, на ноги подняла, ведьме душу за него продала, бульон ему наварила, морду лица под удар подставила, абсентом упилась до икоты, а он мне фиг-вамы рисует?

«Вот вернусь домой, в свой уютненький мирок с биде и работающим полотенцесушителем, посмотрю, как ты тут без меня попляшешь!» — и, надвинув на глаза капюшон толстовки, выхожу в ночь.