Глава 72

Честно говоря, не знаю зачем мне пришлось провести эту ночь в холодных церковных казематах. Может, они хотели сломить мой боевой дух. Может, боялись, что договорюсь с сообщниками. А может, народные волнения достигли уже того апогея, что нужно было дать хоть какую-то информацию. Вот людям и сообщили, что виновные взяты под стражу и завтра состоится прилюдное избиение младенцев. То есть охота на ведьм.

В общем, как бы не назывались тут местные преследования инакомыслящих по неразумным мотивам, но спала на продавленном топчане я плохо. Ворочалась. Переживала. Боялась подцепить каких-нибудь блох.

И выставленная на эшафоте для дурацкой процедуры проверки естественно была не в духе. Вот прямо категорически сердита.

И было это, наверно, Катарине не на руку, но не умею я притворяться от слова «совсем». Зато раздухарившая было, когда меня вывели, толпа под моим тяжёлым взглядом испуганно подпритихла. И стоявшие в первых рядах знакомые всё лица в виде общипанных куриц вроде мадам Кампин даже трусливо сдали назад, когда я подошла к краю, чтобы оценить высоту настила.

Хрен его знает, зачем мне захотелось это узнать: как высоко эти театральные подмостки над уровнем земли. Но даже гвардейцы не рискнули меня остановить. Даже нервно трясущийся отец Томас не посмел сделать замечание.

А на меня так некстати нахлынули воспоминания. Как я оказалась здесь первый раз. Как всё показалось мне чудным сном, игрой воображения и не больше.

Тогда я даже и не обратила внимание, что это центральная площадь. Что справа от меня большой собор, а слева — Белый дом, на балкончиках которого сейчас стоят, зябко кутаясь в шали знакомые девчонки. Что это не просто сцена: в праздничные дни здесь проходят представления, а в траурные — рубят головы.

Как-то и сейчас всё происходящее кажется мне сном, только расстраивает, что нет в проходе, как прошлый раз, моего короля. И нигде в толпе, сколько видит глаз, его нет. И от этого тревожно.

— Ваша Милость, — всё же предлагает мне какой-то дядечка в военной форме не шарахаться по эшафоту как бесхозная, а занять определённое место, когда отец Томас начинает зачитывать длинное предписание архиепископа.

Суть его можно выразить в двух словах: я обвиняюсь в колдовстве, которое повлекло за собой наступление ненастной погоды. Но всё это зачем-то размазали на несколько листов, видимо, для убедительности, и усердно пугают притихших зевак, что, если это не прекратить, то оно грозит обернуться серьёзными последствиями в виде холодов и далее по длинному списку: всякими лишениями, голодом, болезнями и прочая, прочая.

— В общем, по-вашему, я — источник вселенского зла, — обращаюсь я к бубнящему святоше. — Всё понятно и так. Давайте уже приступим, а? Какую вам руку? Правую, левую? Или на шею мне повяжите вашу ленту галстуком?

— Правую, Ваша Милость, — достаёт папаша Томас когда-то вожделенную мной белую ленту.

— Ну, давай, жги! — протягиваю я ему кисть.

«И пусть Катька теперь тут решает все их государственные заморочки. А я — домой! — уговариваю я себя, готовясь к боли. — Главное, только в обморок не упасть. Выдержать. Вытерпеть. Надеюсь, для Катарины это не окажется неожиданностью».

— Властью данной мне…

Твою же мать!

Я честно держусь. Сцепляю зубы, когда по венам словно течёт расплавленная лава. Вот только Катькин организм со мной категорически не согласен. И вырубается, когда адская боль доходит всего лишь до плеча.

А теперь врубается моё сознание, словно включили свет. И я невольно закрываю глаза, хотя перед ними белеет всего лишь потолок. Мой белый потолок, между прочим. «Выведенный под яичко вот этими самыми ручками», — поднимаю я руки и открываю глаза.

Давно отросший и облупившийся маникюр. И моё родное старческое пятнышко на правой кисти.

— Ну, здравствуй, я! — сажусь я на кровати. И первое, что вижу через пелену своего плохого зрения — листки бумаги, расклеенные по стенам и разложенные даже на полу.

Катька, к счастью, подготовилась. Чего-то мне везде понаписала, но пока не нащупываю очки, могу прочитать только «Дарья Андреевна».

— Ну, я Дарья Андреевна, — сползаю с кровати.

И хочу не хочу, а в первую очередь начинаю разбираться в её клинописи.

— В общем, всё понятно, Катя, — собираю я стопкой листки. — У тебя есть план, что радует. Я тут, похоже, надолго, что расстраивает. И к чему я пока не знаю, как относиться: ты, кажется, умнее меня.

Или, если не умнее, но отчаяннее, размашистее и предприимчивее — точно.

И даже с радостью как-то отмечаю, что не только из нас с Гошиком, но из них с Дамиком тоже выйдет неплохая команда. И кое-какие ответы, что я так и не услышала на свои вопросы от Георга, даёт мне письмо Дамиана Катарине.

«Вероломство с каким церковники вмешиваются в судьбы людей, стран, целых народов настолько возмутило меня, что я решил искать поддержки у Георга. У человека, которого чуть не стал считать своим врагом. Но нашёл не только помощь  — брата, друга, соратника и истинного короля, который занимает трон не по воле случая, по праву.  

Из глупой ревности, из чувства собственности, из мести я едва не пошёл на подлость. Но боги уберегли меня. Боги, но никак не продажные святоши, что предложили мне путь предательства и самого низкого подлога. Путь позора, который вместо того, чтобы соединить, навсегда бы нас разлучил. Который сделал бы меня предметом низкого шантажа, а церковь и впредь стала бы добиваться от меня послушания и повиновения из страха обнародовать мой богонеугодный поступок…»

— Ну и язык у тебя, Дамиан Батькович, зубы сломишь, — переворачиваю я лист.

Хотя всё, чего он тут накуролесил словесами, можно пересказать в двух словах: не хотел он Катьку позорить и сожительствовать с ней обманом. Да и вообще ничего такого не хотел и не собирался. Подлил мне каплей, что всучил ему священник и ужаснулся содеянному. Словно пелена спала с его глаз. Тьху! Заразил сволочь своим пятистопным ямбом.

— Короче, Лен. Я тут на пару дней. Пока они там со своим переворотом закончат, — поясняю я подруге, немедленно прибежавшей по звонку.

— А потом, тёть Даш? — в разговор, вместо разглядывающей Катькины каракули Ленки, вступает её сын.

— Потом я вернусь обратно, Ром.

— Зачем?

— Затем, что так надо. Видишь, вон Катька что удумала, — пытаюсь я забрать у Ленки лист, — решила стащить кусок белой ленты. 

— И смотри что пишет, — не отдаёт подруга записку, зачитывает вслух: «…уверена, что все равно они найдут предлог вас не отпустить. Наверняка, это был лишь повод. Будут ждать решение архиепископа, а то и его самого. Они всегда так поступают. Но я знаю, как отрезать ленту и знаю, что делать…».

— Вот отчаянная-то! — отдаёт мне Катькину писанину Ленка.

— Ей есть ради чего, — вздыхаю я.

— А тебе? Уже нет? — всматривается она. — Ром, иди-ка погуляй.

— В смысле: Ром, иди домой? — встаёт её сын-подросток, который хоть и худющий как велосипед, но вымахал — я ему по плечо.

— Нет, Ром, найди как мне что-нибудь вот про такой знак, — черчу я два скрещённых ромба, один из которых заканчивается «вилкой», что красуются шрамом на спине Георга.

— А чего его искать, — усмехается Ромка. — Это «клеймо жертвы» из «Берсерка». В манге там типа ей людей метят, а потом приносят в жертву ради всякой ерунды.

— Ясно, — откладываю в сторону рисунок. — В какой мир не ткнись — всё одно и то же. Не удивлюсь, если с этого «Берсерка» к ним в Абсинтию тоже кто-нибудь попадал. Не удивлюсь даже, что они реально существуют, все эти миры ваших игр в реальности.

— Но ты все равно иди уроки делай, — отправляет его мать домой и продолжает, когда за ним хлопает дверь: — Ну, колись подруга, что случилось?

— Даже не знаю с какой новости начать: с плохой или с плохой.

— Ну, начни с плохой, — вздыхает Ленка.

— У него четырёхлетняя дочь, — не считаю я даже нужным уточнять у кого.

— Хераси, — открывает она рот.

— Ага. И он забрал у меня кинжал, которым его можно было спасти и уничтожил. И теперь жить ему осталось не больше двух недель.

— А ты здесь вынужденно прохлаждаешься?

— А я здесь, Лен. Вынужденно прохлаждаюсь. Не трави ты мне душу, — встаю я.

И, глядя в окно, здесь уже чувствую себя чужой. В окно моей кухни не видны бесконечные холмы. Только маленький дворик, засыпанный жёлтой тополиной листвой. Как попало припаркованные машины, одна из которых — самая грязная, запылившаяся за столько дней — моя. Да люди, спешащие по своим делам.

— Всё и так зашло слишком далеко. Запуталось. Перемешалось. Вот ты веришь, что можно любить душу без тела? — разворачиваюсь я, опираясь спиной на подоконник.

— С трудом. Мужикам вообще, что с той души? Им бы сиськи, — пожимает она плечами.

— Вот и я так думала. Ну зачем я ему в свои сорок, когда ему самому едва ли есть тридцать пять? И там юное Катькино тело главное, а со мной… ну хорошо, я же в отличие от Катьки много чего умею, плюс его люблю и забавная, как диковинная зверушка.

— Не угадала? — усмехается она.

— Ага, он оказывается меня видит, представляешь? И всегда видел. Вот это всё, — показываю я на морщинки, на татуировку, приподнимаю грудь.

— Ну, сиськи у тебя ничего, — ржёт она. — Так что моя теория верна на сто процентов. Что не так-то?

— Грустно, — снова отворачиваюсь к окну.

— Чего?

— Того, что лучше любил бы он свою Катьку. А я бы наивно верила, что душа моя для него важнее. Что ему всё равно будь я Катей, Глашей, Дашей и какие у меня сиськи.

— Ты сама-то себе веришь? — встаёт рядом Ленка.

— Нет, но знаешь, почему грустно? Теперь он никогда не полюбит меня другой.

— Ты же сказала он умирает. Тебе не всё равно?

— Нет, Лен! Он не умрёт! — выкрикиваю я и застываю, ошеломлённая догадкой. Медленно разворачиваюсь к раскиданным по кухонному столу бумагам. — Мне кажется, я только что поняла в чём подвох, и как на самом деле ведьма хотела его спасти. Смотри! — выхватываю я из кипы бумаг одну, потом другую. — Видишь, клинок?

— Ну, вижу, — достаёт она из стопки Катькиных карандашных набросков ещё один без особого энтузиазма. — И что?

— Он кривой. Видишь? Кривой! — кладу я вместе рисунки. — И я не знаю, почему Катька его таким нарисовала. Может, просто так видит его. Может, Дамиан ей так его описал. А он, так же как и я, видел его в старой летописи. Там слов без знания языка не разобрать, но оружие было нарисовано, разное. И вот такой кривой ножик точно был. Но суть не в этом. Суть в том, что вот такого кинжала, что она дала мне, — схематически черчу я прямое лезвие и массивную рукоятку, — в летописи не было. Я каждый камень на нём запомнила. Такого клинка там не было точно.

— То есть ведьма дала тебе не ту заточку?

— Старая лиса, — плюхаюсь на стул я. — Но хуже другое. Что Гошка прекрасно это знал. Просто не мог не знать. И ведь как быстро сообразил, что делать, гад. Как заставить меня перестать и думать о том, чтобы ткнуть им в себя, — хватаюсь я за голову. — А я, дура, как всегда, поверила. Убивалась, что теперь точно всё закончено. А он и бровью не повёл. Убедил меня, что всё, без вариантов и счастлив.

— Ну, молодец, чо, — садится рядом Ленка. — Быстро вкурил, что ты ради него всё равно самоубьёшься, дай только тебе шанс.

— И Барту сказал, что всё равно не будет без меня жить. Сволочь! Ребёнка решил оставить сиротой.

— У мужиков же нет материнского инстинкта. Они, наверно, спокойнее к таким вещам относятся.

— Он и знакомить меня с дочерью не хотел.

— И правильно, — похлопывает меня по плечу Ленка. — Это ради него ты, кто знает, там любишь-не любишь, дело десятое ткнёшь в себя ножичком или нет, а ради ребёнка на всё пойдёшь. И ведьма эта поди тебе её подсунула, чтобы у тебя дополнительный стимул был.

— Да, и случай подвернулся. Хотя не будь ветрянки, уверена, повод она бы всё равно нашла.

— И ты ещё собираешься туда вернуться? В этот гадюшник? Навсегда?

— С чего ты взяла? — поднимаю на неё голову.

— Ну ты сказала, жаль, что он никогда не полюбит тебя другой. Что-то значит, задумала?

— Блин, самой себя слушать страшно. Я уже как какая-то чокнутая некромантка. Да, был вариант найти новое молодое тело. Но потом я вроде договорилась, чтобы моё настоящее тело туда перенести. Только уже ни в чём не уверена.

— Так, короче, — собирает Ленка обратно в стопку бумажки. — Горячку не пори. Надо решать проблемы по мере их поступления. А то короля не спасёшь, а сама туда на ПМЖ переберёшься, где уже будешь никому не жена, никому не нужна. Что у нас на повестке дня?

— Да всё то же.

— Правильно, жизнь короля, — прихлопывает она ладошкой верхний рисунок. — Вот видишь тут клинок, лента и ваши тела и души как бы по отдельности. Видишь? Вот с этим разберись, что тут Катька задумала, а остальное потом.

И честно говоря я разобралась. Разобралась ровно в тот день, когда я уже места себе не находила в неведении, а в бутылке, наконец, появилась свежая записка.

Сначала от Вита, что они перевели большую часть страниц с историей Алказара, которую он и приложил к письму. И внёс окончательную ясность. Вот только самое главное они перевести не успели, но обещали закончить к утру.

И это время мне очень подходило, потому что следом прилетела записка от Катарины:

«Власть церкви свергли. Феи поправляются. Мы с Георгом не женаты. Будь готова. Утром».

«Всегда готова!» — только и осталось мне обнять Ленку на прощание да подпоясаться, а точнее влезть в старенькие джинсы и куртку, да ждать.

Ждать, когда на заросшем мхом алтаре Катарина разложит пятиконечной звездой всё, что она так тщательно хранила. Разведёт по центру костёр. Сбросит в его огонь по очереди всё нужное. Надрежет палец тем самым кинжалом и последним шагом капнет в него свою кровь.

Прощание. Прощение. Очищение. Обновление. Новая жизнь… Свежая кровь.