Глава 27
Озеро встречает меня легким обиженным плеском.
— Ну, это мне обижаться надо, — укоряюще шепчу я, — кто меня чуть не убил?
Озеро независимо сверкает утренними холодными бликами на волнах, как бы намекая, что оно ни при чем, что самой думать надо и не лезть туда, где ледяные ключи бьют.
Я вздыхаю, бросаю на землю плотное покрывало-пенку, сажусь на берегу.
Вдыхаю морозный ноябрьский воздух.
В этом году зима поздняя, наверно, будет. Осень прошла без дождей, с длительным, теплым бабьим летом, и снега до сих пор не выпадало.
А здесь, у озера, даже не все деревья еще облетели, и берега нарядные такие, разноцветные, смотреть приятно.
Я не была тут с того самого дня, как чуть не утонула.
Не могла себя заставить прийти.
И вот сегодня утром что-то словно под локоть толкнуло.
Посмотрела на мирно спящую Яську, уютно морщащую расцарапанный носик, это она котенка притащила, светленького, мастью прямо в нее. И такого же бедового. Сейчас этот мелкий шкодник, успевший за один день перевернуть мне пол дома вверх тормашками, тихонько примостился на подушке у дочки и мурчал, словно мини-трактор.
Представила, что у меня не одна такая девчонка, а две… Ох…
Вздохнула и тихонько вышла на крыльцо, замерев на мгновение от прохладного воздуха, щедро забравшегося за ворот кофты.
Прихватила с вешалки старый и страшный, как вся моя прошлая жизнь, пуховик, нацепила, всунула ноги в здоровенные резиновые сапоги, накинула капюшон, взяла пенку, на тот случай, если вздумаю посидеть где-нибудь, и пошла тихонько по знакомой тропинке.
Не то, чтоб я прямо на озеро планировала, но как-то само так получилось. Вывелось.
И вот теперь я сижу, смотрю на гладь воды, серую, но не мрачную, скорее, спокойную такую…
И так на душе легко становится.
Словно озеро, простив мне долгое отсутствие, привычно делится своей природной энергией, заряжает ею до самой макушки, как батарейку.
Мысли текут ленивые, легкие такие.
А взгляд невольно возвращается сначала к тому месту, где тонула, и продирает легкой дрожью от воспоминаний… Навсегда это со мной останется, похоже: боль, страх, гладь воды, сомкнувшаяся надо мной, мутное пятно равнодушного солнца сверху…
И грубые руки, тянущие меня к свету. К жизни. Делающие больно. Но эта боль нужна, чтобы жить…
Старательно обхожу взглядом место на берегу, где мы с Горелым… Ох…
Взглядом-то обхожу, а все равно вспоминаю… И от воспоминаний этих горячо делается. Жарко даже.
И на минуточку жалко.
Что все вот так…
Нет, я объективно понимаю, что все к лучшему… В конце концов, у нас никакого будущего изначально не было.
И то, как он себя потом повел, лишний раз это доказывает.
Но все же…
Меня иногда преследуют эти воспоминания. Горячие губы его, руки грубые, властность и опытность в постели. Рычание, сдержанное, хриплое. Пошлые слова на ухо, жаркое дыхание в шею. Ощущение его в себе, то, как сжималась на нем, кончая…
Невероятная была у меня осень, чего уж говорить…
Наверно, хорошо, что так спокойно заканчивается…
Хотя, на самом деле, все только начинается. У меня, по крайней мере. Невероятная осень, давшая невероятные плоды…
Мне хочется запрокинуть голову, лечь навзничь, смотреть в небо серое, осеннее.
Но если сидеть мне еще нормально, потому что пенка и пуховик под задницей, то лежать точно не стоит.
И без того слишком уж вольно себя веду. Словно и нет ничего. Словно жизнь идет и меняться не планирует. А ведь это не так…
Все же, надо бы с ним встретиться.
Сказать…
Пусть не спасибо, он четко дал понять, что никакой благодарности ему от меня не нужно, но поговорить-то надо. Нельзя вот так все заканчивать…
Солнце поднимается все выше, холодные лучи ласкают меня по щекам, и кажется, что это не лучи, а пальцы его, шершавые, прохладные… Прикрываю глаза, представив, что было бы, если бы мы тогда… Поняли друг друга. Или если бы он захотел потом меня услышать.
Наверно, что-то было бы…
Мы с ним отлично находили общий язык в кровати. Это, конечно, далеко не все, но много. А еще он, несмотря на свое демонстративное нежелание со мной общаться после всего случившегося, каким-то странным образом дал понять, что я теперь в полной безопасности.
Стас пропал, словно его и не было, с концами. Словно это просто сон дурной был.
Я поначалу очень сильно хотела возмездия. За мою испуганную дочь, за мои седые волосы, да и вообще, хотелось просто понять, чего дальше ждать? Может, это временное затишье?
Горелый разговаривать со мной отказался, я и не настаивала. Помолчала в закрытую дверь. И ушла.
И в тот же день позвонила знакомому с прежнего места работы. Мы не то, чтоб были друзьями, но немного общались. В любой другой ситуации я бы ни за что не стала ворошить старые связи, как говорится, умерла, значит, умерла. Но после произошедшего меня мучил дикий страх, что все повторится. Что Стас, несмотря на такой серьезный отпор, вернется.
Знакомый мне обрадовался, на вопрос про Стаса усмехнулся и сказал, что Беленко в прокуратуре уже год как не работает. И что там был скандал дикий, когда он зачем-то сделал тест ДНК и выяснил, что оба сына не от него. Потом был развод, тоже ударивший по репутации, а где-то между этими событиями сняли с должности его тестя… Короче, черная полоса у моего бывшего случилась.
— А недавние ролики видела с его участием? — продолжил коллега, — он там пытается ребенка похитить… Прикинь? Нет, конечно, все быстро замяли. С утра еще были эти ролики, а сейчас уже нет. Но, говорят, он кому-то очень серьезному наступил на мозоль…
Ага. И я даже знала, кому.
Поблагодарив коллегу, я отключилась, вышла во двор, доползла до беседки и повалилась на скамью.
В голове вертелись странные мысли, что Горелый одним своим действием полностью прикрыл меня и Яську от опасности. Не факт, что он сделал это из добрых побуждений, так-то, у него тоже счеты были к Стасу, но разве это важно?
Важно, что Стасу, скорее всего, насовали полную панамку пиздюлин, и ему теперь решительно не до нас. И это счастье такое!
Я почему-то в тот момент именно ощутила себя на удивление спокойной, защищенной, и подумала, что в нахождении рядом с такими мужчинами, как Горелый, определенно, что-то есть. Ты, по крайней мере, можешь быть полностью уверена в том, что тебя прикроют от любой беды. Вне зависимости, как к тебе относятся. Просто потому, что женщина. И что ребенок.
Это… Это как-то подкупало.
Я настолько всегда и во всем привыкла полагаться лишь на себя, что подобное ощущение было новым и странным.
И приятным, чего уж там.
Насколько острую боль и неуверенность я испытывала, когда одна пыталась все вытянуть, настолько сейчас я ощущала себя за каменной стеной.
Это было тем более странным, учитывая, что Горелый вообще, кажется, забыл о моем существовании.
Нет, он никуда не уехал, по-прежнему гудела деревня, обсуждая очередную его инициативу: строительство нормальной дороги, обновление почтового отделения, открытие детского сада, а уж про будущий агро-холдинг и говорить нечего! Все мужики были в возбуждении, потому что перспективы работы открывались сказочные.
И я, бесконечно слыша вокруг, что Владимир Петрович то, Владимир Петрович это, Владимир Петрович туда, Владимир Петрович сюда, ощущала себя словно в коконе. Горелый, не приближаясь, не желая меня знать, тем не менее, окутывал собой, словно заматывал в пупырчатую пленку безопасности, даря спокойствие.
Это тоже было странно.
И тоже приятно.
То, что спокойствие мне сейчас приоритетно, я поняла сегодня утром.
И вот теперь набираюсь его, спокойствия этого, дышу морозным воздухом, улыбаюсь, ощущая ласку солнца…
— И какого хера ты тут опять сидишь?
Грубый голос разбивает мое морозное настроение, заставляет вздрогнуть, открыть глаза.
И упереться взглядом прямо в бородатое, смурное до невозможности лицо.
Горелый сидит передо мной на корточках, серьезный, злой даже, в одной футболке и спортивных штанах, на ногах резиновые шлепки. И пятна красные на щеках. Словно не шел, а бежал по утреннему ноябрьскому морозцу…
— Я… — Я как-то теряюсь даже, не знаю, что сказать, как среагировать на его появление. С одной стороны, так много хочется говорить, а с другой… Смотреть на него хочется. Я, оказывается, скучала. Это так странно… Почему я по нему скучала? Он же… Он хам редкостный… Нахуй меня послал, подарив несколько самых жутких минут в жизни, когда я реально думала о том, что умру. Именно в то мгновение. Просто дышать перестану.
И пусть он потом сделал все, что должен сделать любой нормальный мужчина, имеющий возможность помочь в безвыходной, опасной ситуации… Зато после не захотел меня видеть и слышать, поблагодарить не позволил… Мы оба хороши, чего уж там… Умеем причинять боль…
— Дура ты, Карина Михайловна, — хрипит он неожиданно низко, и изменение тональности бьет по самому низу живота, так сладко там становится, так трепетно… Ох, прав он, дура ты, Карина… Трепет какой-то, блин… Глупость…
И я хочу сказать ему, что не надо меня обзывать опять, что с меня довольно, и, наверно, еще кое-что хочу ему сказать… Но не успеваю.
Широченная ладонь тянется ко мне, мягко, но совершенно неотвратимо скользит по шее, ложится на затылок, Горелый становится передо мной на колени… И целует. Не грубо, но очень властно, обстоятельно, давая понять, что это вообще не порыв, а осознанное действие. Заявление своих прав.
И я соглашаюсь на это заявление. Открываю рот, позволяя себя целовать, отвечая. И улетая от старых-новых ощущений, горячих до дрожи во всем теле.
Горелый, похоже, чувствует что-то такое же, потому что обхватывает меня уже обеими руками, да так крепко прижимает к себе, что дышать становится тяжело.
— Дура ты, какая дура… — хрипит он, — и я дурак… Ты прости меня… За то…
— И ты меня прости, — шепчу я в ответ, — я просто… Я не знала, что делать… Прости… Мне показалось, что ты этого ждешь…
— Дура…
— Дура. Прости.
Он прижимает меня, дышит тяжело и взволнованно, я чувствую, как его твердая грудь ходит ходуном от волнения, и тянусь губами к дубленой коже на шее, желая успокоить, чисто по-женски, на инстинктах.
От касания моих губ он вздрагивает, словно норовистый жеребец, всем телом. На миг сжимает еще крепче, а затем, выругавшись, легко поднимается с колен.
Вместе со мной на руках.
Только охнуть и успеваю.
— Ты что? — бормочу, растерянно цепляясь за каменные плечи и тревожно глядя в спокойное, суровое лицо, — отпусти…
— Нет уж, — Горелый улыбается, показывая белоснежный оскал зубов, лихой и слегка безумный, — я хочу тебя выебать. Со вкусом, долго и грязно. А для этого нам нужна постель.
— Но Яська…
— За ней зайдут, приведут ее в мой дом и займут игрой.
— Но соседи…
— Похер. Все равно ты ко мне переедешь…
Тут он тормозит, чуть подбрасывает меня на руках, заставляя взвизгнуть и сильнее вцепиться в плечи, заглядывает в лицо тревожно и слегка неуверенно:
— Переедешь же?
Мне так приятна его неуверенность, настолько она отличается от того, что он делал до этого, от того, что, говорил, как покупал меня… Сейчас он не покупает. Он предлагает. И ждет моего ответа. И почему-то мне кажется, что, откажи я, он примет. Правда, тут же примется убеждать всеми доступными ему методами, но силой не потащит…
И мне не хочется отказывать.
Потому я говорю:
— Я подумаю.
Он на мгновение хмурится, не нравится ему мой ответ, но затем опять сверкает улыбкой, такой контрастной по сравнению с темнотой бороды.
— Я приведу железные… аргумент.
— Аргументы? — поправляю я, но он отрицательно машет головой:
— Он будет один. Но тебе понравится.
Горелый возобновляет движение, я больше не спрашиваю ни о чем, хотя могла бы.
Но к чему сейчас расшатывать ему нервы. дополнительно?
Ему еще постигать новость, что скоро во второй раз отцом станет…
Не стоит раньше времени напрягать человека.
Пусть сначала мне аргумент свой продемонстрирует во всей красе и объеме… А потом уж…
Я всесторонне обдумываю эту свежую мысль, пока Горелый, вообще не скрываясь и не стесняясь, наоборот, с триумфом первобытного человека, заполучившего к себе в постель сладкую самочку, тащит меня в свой дом прямо по центральной деревенской улице.
И думаю о том, что жизнь — странная такая штука.
Горелый приехал сюда, гонимый местью и желанием, чтоб я заплатила за шесть лет его жизни.
А, в итоге, мы оба заплатили сполна. За все.
И теперь никаких долгов.
Только аргументы.
Железный.