Глава 17

Настя

За два дня, проведённых Мишей в отделении интенсивной терапии, пустили меня к нему только три раза, да и то ненадолго. Лишние волнения ему были ни к чему, тем более что ослабший за время болезни, в себя он приходил очень медленно.

– Тётя Настя, – его тоненький голосок был еле слышен. Только что он спал, и я думала, что порадовать его вниманием не выйдет. Но нет.

Увидев меня, он оживился. Было заметно, что сил, по сравнению со вчерашним днём, у него прибавилось.

– Ты так хорошо спал, – сказала я тихонько. Улыбнулась, и получила в ответ блёклую улыбку, стоившую ему больших усилий. Дотронулась до маленьких пальчиков. – Во сне ты похож на маленького зайчика. Такого хорошенького-хорошенького зайчика.

– А у зайчиков есть хвостик, – пролепетал он, сильнее обычного коверкая слова.

– Да. А ещё ушки.

Миша опять улыбнулся. Я вдруг почувствовала прожигающий спину взгляд. Повернулась и увидела стоявшего в дверях Женю. Как долго он наблюдал за мной, я не знала. Сегодня врач разрешил мне пробыть с Мишей подольше, предварительно обрадовав новостью, что утром планирует перевести его в обычную палату. Так что просидела я возле постели Миши около получаса.

Скрывать своё присутствие Жене смысла больше не было.

– Папа пришёл, – шепнула я мальчику одновременно с тем, как Женя направился к нам.

Детские глаза засияли радостью. Стоило ему увидеть отца, он потянулся к нему. Женя склонился над постелью так, чтобы Миша смог его обнять, и сам с осторожностью прижал его к себе.

– Пап, а ты ещё долго со мной будешь? – только Женя выпрямился, спросил он.

Как почувствовал, что Жене нужно вернуться в Россию. Я тоже не могла оставаться тут дольше. Моё отсутствие на катке сказывалось на результатах учеников, а это было непозволительно. Только вчера мы с Женей и лечащим врачом Миши обсуждали, как лучше поступить. Перевести его в клинику в Москве или оставить под наблюдением тут. Решение было непростым, но, всё взвесив, мы сошлись на втором. Миша был слишком слаб, а перелёт без жизненной необходимости – лишний стресс, не говоря уже об остальном.

– Завтра нам с Настей нужно улететь, – Женя присел на второй стул рядом со мной. – Но я обещаю тебе, что через несколько дней прилечу снова.

Малыш сразу же погрустнел.

– Сейчас твоя задача – поправляться. Для этого ты должен слушаться доктора и хорошо кушать, – ласково заговорила я. – Тогда ты будешь чувствовать себя лучше. А если ты будешь себя лучше чувствовать, чаще будешь видеться с папой.

– Правда?

– Угу, – кивнула я и покосилась на Женю.

– Правда, – подтвердил он.

Ещё вчера мы с ним условились, что про возвращение домой говорить Мише не будем до тех пор, пока не станем уверены, что всё хорошо. Для него домом была клиника, палата. Последние месяцы он провёл тут, в бесконечном ожидании, хотя вряд ли хорошо понимал, чего ждёт. Знал он только одно – ему нужен донор. В три года это слово стало для него заветным.

***

Садясь в самолёт следующим вечером, я так и не могла с уверенностью сказать, правильно ли поступаю, возвращаясь в Россию. У мэра столицы права на долгое отсутствие не было, а я… Я была лишь тренером начинающих спортсменов.

– Ты бы могла остаться, – заметил Женя, добавив в чашу сомнений ещё одну каплю. Но, как ни странно, эта капля стала противоядием.

– Каждый из нас для чего-то устроен, Женя, – отозвалась я, отвернувшись от иллюминатора. – Я никто без фигурного катания. Ты всегда считал, что твоё дело значимее моего. Ничего не изменилось. Ни для меня, ни, как вижу, для тебя. Лёд – моя жизнь, без него я мёртвая. Если ты этого не можешь принять, давай закончим всё прямо сейчас.

Женя стиснул челюсти. Катившийся по взлётно-посадочной полосе самолёт набирал скорость. Огоньки слились в сплошную линию.

– Не забывай, что у нас общий сын.

По документам, даже два сына. Официально я была приёмной мамой Миши, пусть даже узнала об этом всего несколько дней назад. Но как бы я ни любила Никиту, класть жизнь к его ногам не собиралась, как не собиралась становиться заложницей в золотой клетке.

– И что? Будешь шантажировать меня им?

– Если придётся.

– Не получится. Знаешь, Жень, – я вздохнула, – один раз ты уже всё разрушил. Но так ничего и не понял.

– И что я должен понять?

– Действовать с позиции силы хорошо с соперниками, с противниками. Да с кем угодно, но не с женщиной, которую один раз уже потерял. Не со мной.

– А с какой позиции мне нужно действовать с тобой, по-твоему? – вопрос прозвучал раздражённо.

Я не была уверена, что он задал его, чтобы получить ответ. И всё же я ответила, отведя взгляд от прилипшего к иллюминатору Никитки:

– Не знаю. Но точно не угрозами. Чего бы они ни касались.

Он опять стиснул зубы. На шее его вздулась вена. Шасси оторвались от земли, и мы устремились ввысь. Теперь я была уверена, что поступаю правильно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ – Остаться должен был ты, а не я, – сказала я спокойно. – Для Миши ты – отец.

– А ты – мать.

– Нет, – я отрицательно качнула головой. – Не мать. Я для него всего лишь донор. Стану я ему матерью или нет, зависит от тебя. И, знаешь, несколько часов назад я была готова попробовать.

– А сейчас?

– Сейчас… – на пару секунд я задумалась. – Сейчас я хочу вернуться в Москву и кое‑что сделать. После этого и посмотрим.

***

Откладывать я не стала. Порождённые Демизе сомнения не давали мне покоя с той самой минуты, когда она сказала про снимки. В то, что мой уход из спорта был спланирован, верить не хотелось. Если всё было так, это значило, что я добровольно отказалась от мечты, не попытавшись даже за неё побороться. А ещё это значило, что меня предали сразу несколько человек. Кому это могло потребоваться? Ответ у меня был только один, и я очень не хотела, чтобы он оказался правдой.

– Скажите, где я могу найти Петра Ивановича Степанова? – дождавшись своей очереди в регистратуре, спросила я у девушки за компьютером.

Та уставилась на меня с непониманием.

– Кого, простите?

– Петра Ивановича Степанова, – повторила я нетерпеливо. – Он работает тут с незапамятных времён. Спортивный травматолог.

Девушка хмурилась, а меня охватило неясное раздражение. Ощущение, что несколько лет назад из меня сделали дуру, крепло с каждой минутой. К девушке подошла ещё одна работница регистратуры – постарше.

– Ты знаешь Степанова? – сразу спросила та. Тут его ищут.

– Петра Ивановича? – та посмотрела сразу и на коллегу, и на меня. Я подтвердила. – Он не работает уже года три. Вышел на пенсию, – сотрудница улыбнулась. – Вы бы знали, с какими почестями его провожали.

– Если честно, с какими его провожали почестями, меня не интересует. Меня интересует, как его найти, – произнесла я решительно и добавила, подкрепив слова многозначительным взглядом: – Уверена, вы сможете мне в этом помочь. Само собой, я тоже смогу чем-нибудь помочь вам.

Сотрудница регистратуры поколебалась, потом показала мне на дверь кабинета неподалёку. Дополнительного приглашения мне не потребовалось. Если по дороге сюда я ещё допускала мысль о том, чтобы не тормошить прошлое, теперь я была уверена, что должна сделать это. Вопросов у меня было не так много, и я собиралась задать их. И ответы тоже собиралась получить, чего бы мне это ни стоило.

***

Квартира вынесшего когда-то смертельный приговор моей спортивной карьере человека находилась в хорошем многоквартирном доме построенного лет десять назад жилого комплекса. Консьерж покосился на меня с подозрением, когда я прошла мимо него к лифтам, но ничего не сказал. Я ещё раз сверила записанный в больнице адрес. Гадая между шестым и седьмым этажом в лифте, выбрала седьмой. Конечно же, ошиблась. Спустилась уже по лестнице и практически сразу наткнулась на квартиру с нужным номером. В домофон я не звонила – воспользовалась тем, что из подъезда высыпала стайка ребятни. Главное было застать Степанова дома. С этим мне повезло.

– Добрый день, – сказала я, как только он открыл дверь. – Не уверена, что вы меня помните. Меня зовут Анастасия Булгакова. В замужестве Воронцова.

Стоило мне назвать фамилию мужа, Степанов помрачнел. Кивком пригласил меня войти.

– Я вас помню, Настя, – ответил он сдержанно.

– Тогда, думаю, догадываетесь, зачем я пришла.

Губы его сжались. Собственно, ответ на главный вопрос я получила.

Это было больно. Нет, не больно – хуже. Мне словно в спину воткнули нож, да ещё и провернули без жалости.

– Говорите, – потребовала я ровным, не выдававшим эмоций голосом. Хотя эмоций и не было. Этакое затишье перед готовой разразиться бурей.

– Я тебя не понимаю…

– Всё вы понимаете, Пётр Иванович. Не унижайте себя увиливаниями. Вы – хороший врач. Вы вернули в спорт очень многих ребят. Но мою карьеру вы закопали, причём намеренно, хоть и знали, что лёд для меня – всё. Этим вы перечеркнули всё, что сделали в жизни.

Всего на секунду в коридоре воцарилась гнетущая тишина. Степанов поджал губы ещё плотнее.

– У меня не было выбора, Настя.

– Продолжайте, – держаться, как ни странно, стало легче. Тишина внутри стала абсолютной, пугающей. Врач потупился, посмотрел в стену за моей спиной и, наконец, на меня.

– Мне нужно было доработать до пенсии, Настя, пойми. Я всю жизнь отдал своему делу. – На этих его словах я невольно усмехнулась. Должно быть, он понял, чему именно. – У твоего мужа уже тогда были очень большие связи. Сперва он предложил мне хорошие деньги, потом намекнул: если я не сделаю, что он хочет, доработать мне не дадут. С его знакомствами в министерстве сделать это было легко.

– И чего же он хотел?

– Ты сама знаешь.

– Знаю, – подтвердила я. – Но хочу услышать это от вас.

Он колебался. Должно быть, взвешивал, чем для него могут обернуться откровения. Только что бы я сделала? Прошлого было уже не вернуть. Моё время ушло, вернуться в спорт я бы уже не смогла, даже если бы вывернулась наизнанку. Единственное, что мне оставалось, – вести к победам учеников. Говорят, лучшие тренеры получаются из спортсменов, так и не воплотивших собственные амбиции в жизнь. Только для меня стать тренером чемпиона и самой стоять на пьедестале было совсем не одним и тем же.

– Твой муж хотел, чтобы ты ушла из спорта. Я думаю, отчасти он сделал это ради тебя. Ему было тяжело…

– Не надо думать, – перебила я. – Меня не интересуют ни ваши додумки, ни предположения. Всё, что мне нужно, – правда.

– Твоя травма не была приговором.

Выстрел точно в цель. В сердце, в обёрнутую чёрной вуалью любовь, только было начавшую скидывать с себя траурные одежды.

– При правильном лечении ты бы восстановила ногу. Не спорю, проблема была весомая, если её запустить, последствия могли бы остаться на всю жизнь. Но при хорошем раскладе к Олимпийским играм ты бы восстановилась. Если бы решила продолжить, смогла бы сделать и это. Твой муж был настроен категорично. Ему не нужна была замороченная фигурным катанием жена. Ему нужна была женщина, которая будет принадлежать только ему. В чём-то я его понимаю.

Он говорил ещё что-то: про то, чем грозило ему непринятие условий Жени, про его влияние, про моё состоявшееся будущее. И я слушала его. Даже слышала. Но не могла вымолвить в ответ ни слова. Только когда он закончил, я посмотрела ему в глаза. В уголках залегли лапки морщинок, вокруг губ – тоже. Совсем девчонка, я доверилась этому мужчине. Даже не поставила его слова под сомнение. Вопрос у меня остался всего один.

– Валентина Васильевна знала? Мой тренер.

Степанов ответил молча, взглядом. Я не удержалась и судорожно вздохнула. Господи, сколько лжи! Сколько предательства! Все, кому я верила, кого любила, оказались предателями. Только Литвинов был по другую сторону. Только как раз перед ним дверь в свою жизнь я закрыла, попросту вычеркнула его из неё!

Не прощаясь со Степановым, я вышла на лестницу. Пешком пошла вниз. Перила холодили пальцы, в подъезде эхом отдавались мои собственные шаги. Один пролёт, другой: до тех пор, пока не оказалась на улице. Остановилась, не понимая, что делать дальше. Всё было, как в забытье.

Каток… Да, мне нужно ехать на каток.

Я пошла было в сторону ворот, но, сделав с десяток шагов, поняла, что они с другой стороны. Если бы только Женя был жив! Господи, как много я хотела ему сказать, как сильно хотела обнять! Только время ушло.

Прошлое

– Да послушай ты меня! – Литвинов, казалось, занял собой всю комнату.

Я сидела на стуле с деревянной спинкой, сделанном ещё в Советском Союзе, и смотрела на оторванный край обоев. Нужно было купить клей и подклеить их, пока не порвались сильнее. И ещё поискать кроватку. Но это потом. Ещё было нужно…

– Настя! – Женя рывком поставил меня на ноги. Тихонько тряхнул. – О чём ты, мать твою, думаешь?!

– О чём я думаю, тебя не касается! – ответила я зло. – Прекрати! Куда мне возвращаться?! Ты себя вообще слышишь?! Какой лёд?!

– Ты восстановишь ногу! И продолжишь.

Я вырвалась из его рук. Дотронулась до начавшего округляться живота.

– Я беременна! И бедро…

– Поедешь на следующие игры! Тебе всего восемнадцать!

– Мне не всего восемнадцать! Мне уже восемнадцать! Почти девятнадцать! Перестань! – меня начинало трясти: неужели он не понимает, что откровенно царапает по воспалённой ране?! – Я закончила со спортом! Я не смогу кататься! Всё, Жень!

– Сможешь, если захочешь, – процедил он сквозь зубы. – Видимо, так хочешь.

– Пошёл ты! – на глаза навернулись слёзы. – Ты всё знаешь! И ты…

– Я помогу тебе. Найду тренера.

– Может, и сына моего усыновишь?! – я криво усмехнулась. – Куда только Оксану денешь?

Лицо его исказилось от гнева, синие глаза потемнели, вспыхнули яростью, на шее и на виске вздулись вены. У меня вырвался горький, циничный смешок. Нашёлся спаситель.

– Я отвезу тебя в Германию. Там посмотрят твоё бедро.

– Ты никуда меня не повезёшь, – оборвала я его. Подошла к двери, открыла и показала ему на выход. – Уходи, Женя. На этом всё.

– Настя, – он подался ко мне.

Взял за руку, притянул к себе. Я резко оттолкнула его.

– Убирайся! – показала я на выход. – У тебя есть жена. Всё, Литвинов. Уходи и не приходи больше. Это не нужно ни мне, ни тебе. Живи своей жизнью, а я буду жить своей.

– Сдалась, значит? – зло бросил он, едва ли не сплюнул. – Я думал, ты борец, а ты… – не договорив, он поморщился. В последний раз посмотрел на меня и ушёл.

Я захлопнула дверь. Обессиленно опустилась на стул и положила ладонь на живот. Ни льда, ни мужа, ни друга. Только маленькая жизнь внутри: вот и всё, что у меня осталось.