Глава 19

Женя

Чёрт знает, сколько раз я набрал Настьке за вечер. Ни на один звонок она не ответила. Стоило мне, выругавшись, оборвать очередной длинный гудок, телефон звякнул.

«Я не приеду. Не вздумай искать меня, Воронцов. Всё закончилось».

Несколько раз я перечитал пришедшее в мессенджер сообщение. Какого лешего?! Каждое из трёх коротких предложений походило на выстрел. Набрал ещё раз, но телефон оказался выключен. Хотел было дать приказ Ивану найти Настю и приволочь, где бы она ни была, но перед этим ещё раз перечитал сообщение.

– Мать твою за ногу, – процедил я, ударив телефоном о подоконник.

Охране звонить не стал. Чутьё подсказывало, что так будет только хуже. Но что могло случиться за эти несколько часов, что мы не виделись?!

Только я собрался плеснуть в стакан виски, телефон зазвонил. Но это была не Настька. Звонил Иван.

– Что? – ответил я с раздражением.

– У меня есть информация, что Шевченко очень не понравилось, что вы передумали насчёт спортивного центра. Ещё больше ему не понравилось, что вы завернули его идею насчёт развлекательного центра.

– Пусть катится лесом, – процедил я сквозь зубы. – Так можешь и передать тому, от кого у тебя эта информация.

– Евгений Александрович, вы бы поосторожнее с ним. Он давно имеет на вас зуб.

Я всё-таки налил себе виски. Сделал глоток. Проблемы с одним из важных людей в аппарате президента возникли у меня едва ли не с первого дня на должности мэра. Сукин сын привык грести деньги в связке с прошлым градоначальником и менять ничего не хотел. Я тоже был в курсе дел Градского и, признаться, кое-что с этого имел. Но бывший мэр закончил очень плохо. Алчность никого никогда до добра не доводила, достаточно было вспомнить классику – сказку о Золотой рыбке и бабке с корытом. Так что я быстро дал понять – кормушка захлопнулась. Как раньше, при мне не будет.

– Придётся ему положить зубы на полку, – отпив ещё немного, сказал я с прежним раздражением. – Спасибо, что дал знать, Вань. Твоему человеку тоже спасибо.

Снова я положил телефон на подоконник, но уже спокойнее. Потёр переносицу двумя пальцами и зажмурился. Виски ныли, укутывающие город сумерки напоминали те же, что сгущались внутри меня. Вот уже несколько дней меня не покидало предчувствие недоброго. Поначалу я думал, что это из-за Мишки, но нет. Пару часов назад мистер Бильман сказал, что дела идут более, чем хорошо. Говорить о конкретике всё ещё было рано, но надежда на то, что мой парень выкарабкается и я всё-таки увижу его взрослым, росла с каждым часом.

Нужно было сконцентрироваться на Шевченко. Отношения у нас не задались с самого начала – после смерти Градского он метил на место, которое по факту занял я. Теперь ещё центр.

– Хрен тебе, а не центр, – сказал я в пустоту, достав с полки старый фотоальбом. Открыл на развороте и, перелистнув, нашёл любимый снимок. Настька на нём стояла с бокалом шампанского в белом подвенечном платье и открыто улыбалась мне. Именно мне, а не фотографу, потому что, в отличие от других, эту фотографию сделал я.

«Выясни, где Настя».

Я послал сообщение Ивану, подумал и отправил следом еще одно:

«Ничего не предпринимай. Просто дай мне знать».

Ответ пришёл практически сразу. Я сжал стакан.

– Блядь, – альбом полетел на пол. Кровь мгновенно вскипела, виски обжёг глотку. Я стиснул зубы. Уже вышел в прихожую и схватил пиджак. Верну домой и… – Да чёрт подери! – пиджак упал на пуфик.

Нет, что-то тут было другое. Бешеная ревность рвала вены, но я остановил себя. Один раз я уже наломал дров, повторять не собирался. Нужно было дождаться утра. А утром… Утром я собирался разобраться и с этим, и с Шевченко, и со всем, что навалилось за последнее время.

***

Машин на парковке возле спортивного центра было немного. Чёрный внедорожник хоккейной, чтоб его, знаменитости, я увидел сразу. Гадёныш!

– Моя жена на катке? – бросил я, проходя мимо дежурившего у стойки охранника.

Тот нахмурился. То ли рожа моя ему показалась знакомой, а вспомнить, где видел её, он не смог, то ли хрен знает, что ещё. Ответа я не дождался, только короткого кивка.

Настя действительно была на льду. Было всего семь утра, а она уже стояла у борта. Взмахнув рукой, она крикнула тонкой, как спичка, девчонке, что та жалеет себя, хотя, как по мне, девочка только что пополам не сложилась, вращаясь на одной ноге.

– Настя! – рявкнул я, подходя.

Она сразу обернулась. Буквально на глазах её взгляд из спокойного стал жёстким, колючим.

– Какого…

– Я знаю, что ты сделал, Женя, – перебила она меня ледяным тоном. И повторила чётко, глядя в упор: – Я всё знаю.

Прошлое

– Я знаю, что ты сделал, Женя!

Литвинов буквально прожигал меня взглядом. Таким я не видел его ещё, пожалуй, ни разу.

– Тебя, блядь, прикончить за это мало! – прорычал он. – Сам ей расскажешь или это сделать мне?

– Что я сделал?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ – Не играй со мной в горячую картошку, Воронцов! Ты заставил Степанова сфальсифицировать заключение. И не говори, что ты к этому не имеешь отношения.

– Не лезь, – бросил я сквозь зубы. – Это не твоё дело.

Как он узнал, я не имел понятия. Чёрт! Если Настя…

– Моё, – между нами осталось сантиметров тридцать. Он сощурил глаза. – Моё.

– Она – моя жена.

Его усмешка мне очень не понравилась. Что он посматривает в Настькину сторону, я заметил уже давно. Но был уверен, что опасаться нечего. До недавних пор. Перед мысленным взором возникла сцена: моя жена в огромном мужском халате, а рядом с ней – мой друг. Проклятье!

– Выбирай: либо ты сам ей расскажешь, либо это сделаю я.

– Ты этого не сделаешь, – резко ответил я. В глазах бывшего друга появился нехороший блеск. – Только попробуй, и я сделаю так, что ты лишишься всего.

– Это ты лишишься всего, – ответил он с взявшимся непонятно откуда спокойствием. – Если быть точнее, уже лишился. Думаешь, она правда любит тебя? Настя с тобой только из-за статуса. Она давно тебе не принадлежит, Воронцов. Она ещё тебе не сказала?

В попытке не поддаться я всё сильнее сжимал челюсти. Стоило отпустить себя, и я бы его прикончил. В памяти всплыли слова, сказанные когда-то Настей: в спорте важно подавить соперника ещё до того, как начнутся соревнования. В моём случае это была тренировка. Выйдешь из себя, сделаешь всё… Страх – великая штука.

Друг тоже частенько этим пользовался. Возможно, и сейчас. Губы его изогнулись. Он вышел из кабинета, хлопнув дверью. Я посмотрел ему в спину. Чёрт! Нет, Настя не могла связаться с ним у меня за спиной. Или…

После короткого стука дверь снова открылась.

– Евгений Александрович, – вошедшая секретарша подала мне папку. – Ваши билеты и документы, которые вы просили подготовить для командировки в Санкт‑Петербург.

– Спасибо, – взяв бумаги, ответил я и посмотрел на пустой дверной проём.

Мысли роились в моей голове. Доверяю ли я своей жене? Да. Но… Доверяй, но проверяй. Коридор квартиры Литвинова, его халат на ней… Доверяю ли я своей жене? Да? Нет, чёрт подери. Не доверяю, особенно в том, что касается моего так называемого друга.

Настоящее

– И что же ты знаешь?

Холод наполнился презрением. Настя отвернулась, но на лёд не посмотрела. В сторону, потом опять на меня. Её молчание натягивало и без того звенящую между нами тишину.

– Я не вернусь к тебе, – резко сказала она. – Никогда. Я могла бы простить тебе многое. Практически всё, Женя. И даже готова была простить. Но простить тебе отнятую мечту, – она покачала головой, – нет. Ты прекрасно знал, что я всю жизнь шла к той Олимпиаде. Но это тебя не остановило. Тебя не остановили ни мои слёзы, ни мои желания. Ты никого не любишь, кроме себя, ты ни с кем не готов считаться. Как только у меня появится свободное время, я подам на развод. И буду добиваться, чтобы нас с тобой развели.

Каждое её слово было пронизано льдом. Каждая буква каждого грёбаного слова.

– Ты не получишь развод, – процедил я, стараясь, чтобы меня не услышал никто, кроме неё.

Настя молчала. В её молчании было презрение и превосходство, от которых я почувствовал себя бессильным. Проклятье! Это оказалось даже хуже пронизанных холодом слов. Каток за её спиной придавал разговору символичность.

– Я никогда тебя не прощу, – сказала она очень тихо.

– Ты нужна Мише.

– Мише нужен был донор. Я им стала. На роль его матери найди кого-нибудь другого.

– Настя…

– Прекрати, Женя! – вдруг прикрикнула она. – Не надо манипулировать мной с помощью детей! Мише я не нужна. Тебе – тем более. Тебе вообще никто не нужен! Даже кукла! Тебе нужен только ты сам, твой эгоизм не знает границ. Ты хотя бы понимаешь, что сломал мою жизнь?! Ты перечеркнул всё, чего я добилась, всё, к чему я шла! Я всем с тобой делилась, всё тебе рассказывала! Ты знал, как это важно для меня! Но что тебе до того, что важно другим?!

– Важно?! – зарычал я, наплевав и на её учениц, и на всё остальное. – Мне было важно, чтобы ты была здорова! А…

– Тебе! Послушай себя! Опять я, мне! Твои желания, твой комфорт! Да, я сбивала ноги в кровь, да, я падала! Но это спорт! Я выбрала этот путь, и мне было важно пройти его! Не тебе было решать, когда я должна закончить карьеру! Лёд был в моей жизни до тебя! Ты посчитал, что лёд лишний?! Нет, Женя! Это ты лишний, а не лёд! Лёд был, есть и будет! А тебя я больше знать не хочу!

Если бы я не был в курсе, где она провела эту ночь, слова хлестнули бы куда сильнее. Но в памяти намертво отпечатался текст присланного Иваном сообщения. Да чёрт подери!

Настя натянула на пальцы рукава толстого свитера. Глаза у неё были припухшие, сама она бледная. Ездила, значит, за утешением к этому…

– А кого хочешь?! Кто тебе нужен?! – я схватил её за локоть. – Думаешь, не знаю, где ты была?

В ней ничего не изменилось. Как смотрела на меня снизу вверх с презрением и холодом, так и продолжала смотреть. – Вытер он тебе слёзы? Что, рассказала, какой я…

– Рассказала, – раздалось позади.

Я разжал пальцы и медленно повернулся.

– Только по…

От удара мозги зазвенели. Чёртов ублюдок! Размахнувшись, я ответил тем же. Хоккеист прорычал нечто неразборчивое, новый удар пришёлся в плечо. Блядь! Сколько лет назад я махал кулаками в последний раз?!

– Егор! – донёсся окрик Насти. – Не надо, Егор!

Его физиономия исказилась. Я замахнулся, но раньше, чем успел врезать ему, он двинул мне в челюсть. Да чтоб его! Под ногами что-то хрустнуло. Не устояв, я налетел на трибуны. Сукин сын сплюнул на пол. Настька висела у него на руке.

– Не лезь ты к нему, – тараторила она, заглядывая ему в рожу. – Он тебя потом в покое не оставит. Он мэр, Егор. Он…

– Да ебал я, кто он.

Только я хотел объяснить ему, что это он зря, он схватил меня за пиджак.

– Ты… – начал было он.

Я схватил его в ответ. Дёрнул. Размахнулся и как следует зарядил. Его башка мотнулась из стороны в сторону, и снова я ощутил привкус крови во рту.

– Не подходи к ней! Проваливай отсюда!

– Егор! Женя!

Мы сцепились, как два пса. Кулаки у Настькиного новоиспечённого дружка были, как кувалды. Но хрен я отдал бы ему своё. Перед глазами плыло, лёд, ограда, трибуны – всё перемешалось. Боли я уже не чувствовал, только солоноватый вкус крови, адский гнев и желание удавить эту ледовую знаменитость.

– Решил, что можешь лезть? – процедил я, стирая кровь с губы. – Хрен ты её получишь!

Он было двинулся на меня. Я сжал кулаки. Драке я всегда предпочитал диалог, но раз так… В школьные времена мы с парнями нередко объясняли чужакам, чья и где территория. Видимо, нужно было вспомнить, как это. Боль всё-таки дала о себе знать, стоило мне сделать шаг. Сука!

– Это моя…

– Хватит, – Настя решительно встала между нами, спиной к Егору. – Уходи, Женя. Я всё тебе сказала.

Все находившиеся на катке замерли и смотрели на нас. Я сжал челюсти и чуть не выматерился. На скуле её защитника кровоточила ссадина, но, в отличие от меня, он, судя по всему, кулачные бои практиковал частенько.

– Разговор не окончен, Настя.

– Окончен.

– Я тебя…

– Ты слышал, что она сказала? – подал голос хоккеист.

Если бы не девочки на льду и не Настя, я бы на доступном русском объяснил ему, куда он может валить. Я перевёл взгляд на каток, на Настьку.

– Мы ещё поговорим, – сказал я жёстко и пошёл к выходу.

С каждым шагом боль в ноге становилась всё сильнее, сбитые костяшки на кулаках ныли. Но я бы, будь оно всё неладно, продолжил с того, на чём мы остановились. Ревность обжигала изнутри. Дверь закрылась, и я, навалившись плечом на стену, потёр переносицу. Проклятье!

– Сукин сын, – процедил я сквозь зубы. Поймал на себе взгляд какого-то пацанёнка, тащившего сумку едва ли не больше его самого.

В висках трещало, во рту стоял привкус крови, а в душе медленно начинало просыпаться понимание: ни хрена она не простит. Так, как сейчас, она не смотрела ещё никогда.

Я закрыл глаза, и, словно наяву, увидел её. Она смотрела на меня, в глазах – ледяная пропасть. Заставить Степанова состряпать то злополучное заключение было ошибкой. Но какую цену мне придётся за неё заплатить, я понял только теперь. Настя…

– Она лучшая, – услышал я детский голос. Поднял веки.

Не обращая на меня внимания, мимо прошли две девочки лет десяти.

– Анастасия Сергеевна даже на льду была лучшей, – ответила вторая девочка. – Если бы она поехала на Олимпийские игры…

Девочки скрылись за дверью раздевалки, голоса стихли. Я с силой сжал зубы, солёно-металлический вкус крови стал ржавым, как будто я держал её во рту все эти пять лет. Если бы она поехала на Олимпийские игры… Мне не нужно было слышать окончание фразы, чтобы знать его. Несколько дней назад, сидя у постели спящего Миши, я пересмотрел все записи её прокатов, которые нашёл. Я был не прав. Как же я, чёрт подери, был не прав! Если бы она поехала на те Олимпийские игры, она была бы одной из лучших. Вне зависимости от занятого места. Потому что она была одной из лучших. Именно поэтому я подошёл к ней на тех соревнованиях, когда мы впервые встретились. Она всегда была лучшей. Во всём.

Заметив меня, седой вахтёр приосанился. Когда я шёл к катку, бейджа на нём не было. Сознание выхватывало мелочи само по себе. Разумеется, плевать мне было и на бейдж, и на самого вахтёра, и на город, будь он неладен. По крайней мере, сейчас. Как отмотать время назад, я не представлял. Какие бы я не поднял связи, вернуть прошлое это не помогло бы.

– Евгений Александрович, – вышедший из-за стойки охранник двинулся было ко мне, но осёкся, наткнувшись на взгляд. Густые брови сдвинулись к переносице.

Разбитую губу и бровь он, должно быть, оценил. Но ума промолчать хватило.

– Что?! – гаркнул я, так и не дождавшись продолжения. – По всем вопросам можно обратиться в мою приёмную.

Вахтёр кивнул. Нахмурился ещё сильнее. Я так и видел, как крутятся у него в голове шестерёнки. В моей они тоже крутились с бешеной скоростью, жаль только, что вхолостую.

Оказавшись на улице, я прищурился от брошенной в лицо ветром водяной пыли. Дерьмовое утро дерьмового дня. Весна в этом году вообще вышла дерьмовая. Попытки переключиться на Мишку ни к чему не привели. Утренний звонок в клинику подтвердил, что дела у него идут неплохо. Но, какой бы ни была радость, мечущихся в душе бесов она унять не могла.

Приеду в мэрию, начну с Шевченко. Давно пора было показать ему его место. Считает, раз сидит в верхах, не найду на него управу? Ошибается, тварь.

– Запахнет палёным, запрыгаешь, – процедил я, подходя к внедорожнику, в стёклах которого отражался спортивный центр.

Хрен он моржовый получит, а не землю, на которой он стоит. Пусть засунет свои грандиозные планы себе же в задницу. Но действовать нужно с умом. Этот хитрый лис способен на многое.

– Да, – принял я входящий от Ивана.

– Почему вы не поставили меня в известность, что собираетесь куда-то ехать? – с ходу начал он. – Евгений Александрович…

– Да к чертям твоего Александровича! – рявкнул я в сердцах. – Могу я без конвоя поговорить с собственной женой?! Это личное, мать твою! Ты меня, как мужик мужика, понять можешь?!

В трубке повисло молчание. Я поглубже втянул воздух и вытолкнул через нос. Мерзкая водяная пыль продолжала падать на лицо, асфальт под ногами стал тёмным. На секунду мне показалось, что на крыльцо школы вышла Настька, что я вижу её отражение. Резко обернулся. Двери были закрыты, на крыльце – никого. Губы сами собой искривились.

– Блядь, – процедил я – из только начавшей затягиваться раны брызнула кровь. Я стёр её рукавом пиджака, не выпуская из рук брелок от машины.

– С ней возникли сложности?

– Не твоё дело, – огрызнулся я. Помолчал и добавил: – Ты не на приёме. Говори по-человечески.

– Что случилось?

– В прошлом я здорово облажался. Знаешь, есть такая поговорка, «всё тайное рано или поздно становиться явным»? – я мрачно усмехнулся, вертя брелок. – Так вот…

Автомобиль мигнул фарами, я только и успел сделать шаг, как по ушам ударил чудовищный грохот. Лицо опалило, вспышка света резанула по глазам. В голове вдруг пронеслась мысль о том, что мать у Мишки всё-таки есть. И что я до одури хочу иметь не только сыновей, но и голубоглазую белобрысую дочь. Плевать даже, если она пойдёт по стопам матери и встанет на коньки. Сам водить буду. И коньки куплю сам, и платья, если потребуется, буду бисером расшивать. Ещё подумал о том, что глаза у Настьки красивее, когда она нежная. И ещё о многом, перечёркнутом одним единственным «никогда».

Новая волна жара, грохот, вой машин, крики.

– Женя!

Настя?!

– Женя! – услышал я сквозь хаос и боль прежде, чем на меня обрушилось ощущение, что земля под ногами разверзлась и я оказался там, где мне и положено быть, – в преисподней.