Глава 22

Настя

– И всё-таки тебе надо встретиться с ним. – Вероника протянула мне букет кремовых роз. Покрытые шипами стебли были перевязаны широкой белой лентой, средь ароматных бутонов торчала записка.

Не прикасаясь к цветам, я вытащила её. Прочитала и вернула на прежнее место. С упрекающим вздохом подруга положила букет на бортик и опять посмотрела на меня.

– Насть…

– Поставь себя на моё место. Ты бы смогла после такого строить с мужчиной будущее? Только честно, Ник.

Вероника промолчала. Это было горьким подтверждением моей правоты – не смогла бы. Исходивший от цветов запах чувствовался на расстоянии. За прошедшую неделю это был уже пятый или шестой букет, присланный Женей. Два из них стояли у Вероники дома, остальные – в тренерской, в собранных по всем кабинетам вазам. Центр возобновил работу в рекордные сроки: уже через два дня мы вернулись на каток, хотя слухи ходили, что случится это не раньше, чем через неделю.

– Чего ты тогда от меня хочешь? Как я могу его простить? Это, – я махнула рукой на букет, – ничего не значит.

– А то, что ты его любишь, что-нибудь значит?! – повысила голос Ника.

– Нет!

– То-то я и смотрю! Думаешь, не знаю, что ты с его охранником переписываешься? «Как Женя?», «Что Женя»? Отпусти тогда, если простить не можешь! Или отпусти, или прости его.

– Не могу! – вскрикнула я и, отвернувшись к катку, упёрлась в бортик руками. Стебель задел ребро ладони. Я посмотрела на лёд, почувствовала, как Вероника встала рядом.

– Отпустить не могу, – сказала я уже тихо, надломлено, – и простить не могу. Замкнутый круг, – совсем шёпотом.

Я покосилась на цветы и нерешительно коснулась одного из стеблей. Обвела пальцем шип и одёрнула руку.

Встретиться с Женей я должна была в любом случае. Утром Иван написал, что сегодня его отпускают домой, хотя, по большому счёту, в больнице ему стоило бы находиться ещё хотя бы неделю. Утром Дмитрий отдал мне запечатанный конверт. Вскрывать его он мне запретил. Внутри был список, одно знание фамилий из которого грозило опасностью.

– Я никогда не спрашивала тебя… – после продлившегося довольно долго молчания, заговорила я. – Кто твой муж?

– Мой муж, – Ника посмотрела на цветы, на лёд и, наконец, на меня, – это мой муж. – В уголках её губ появилась понятная ей одной улыбка. Впрочем, сошла она почти сразу.

– Я имела в виду, чем он занимается?

Конечно, она это поняла и так. Но мне было не до шуток. Даже не до намёка на шутки.

– Искупает грехи прошлого, – ответила Ника серьёзно и, обойдя меня, открыла дверцу. Ступила на лёд. Я осталась у бортика. Вероника проехала вперёд, остановилась и повернулась ко мне. – Иногда мне кажется, что я сама не знаю, кто он, – сказала она негромко, но голос её пронёсся над пока ещё пустым катком, заполнил всё пространство. – Точно я знаю одно – я люблю его. И этого мне достаточно.

***

Каждый раз, выходя из спортивного центра, я будто бы заново проживала один из самых страшных моментов своей жизни.

Ждавший меня на парковке внедорожник стоял у самого входа. Я остановилась, невольно выдохнула и пошла к машине. Вышедший мне навстречу Иван открыл дверцу.

– Всё хорошо? – спросил он, присмотревшись.

Я сдержанно кивнула. Не говорить же ему, что на миг у меня появилось чувство, что вот-вот раздастся взрыв и машина превратится в объятое пламенем исчадие ада?

Сев на заднее сиденье, я положила на колени рюкзак. Иван уселся рядом и захлопнул автомобиль. Дал знак водителю, и мы тронулись с места. Я напряглась, сердце заколотилось чаще, но ничего не произошло. Внедорожник влился в общий поток, в окнах замелькали знакомые дома и витрины.

– Женя уже дома? – спросила я, как только сердцебиение выровнялось.

– Да. Ведущий его случай врач будет приезжать каждое утро в первую неделю, потом – по мере необходимости. Ему предписали постельный режим и запретили работу за компьютером ещё как минимум на несколько дней. С документами, собственно, тоже. Но вы же понимаете, что плевать он хотел на запреты.

Я только поглубже вдохнула. Ему всегда было плевать на запреты. Может быть, именно поэтому он и добился столького за короткий срок. В спорте выигрывает не тот, кто может достать до верхней планки, а тот, кто поднимает её до нового уровня, тот, кто рушит все мыслимые и немыслимые границы. Глядя на подрастающее поколение девочек, я видела в них усовершенствованную версию себя. Только если я брала сложностью программ и скольжением, они делали упор на прыжки. В определённой мере, целеустремлённость одна для всех – будь это лёд или политика.

– Чего ты от меня-то хочешь, Иван?

– Попробуйте повлиять на него. У Евгения Александровича тяжёлое сотрясение. Если он будет продолжать в том же духе, могут возникнуть проблемы.

– Ты не к тому обратился. Я не врач.

– Вы его жена, а это куда больше.

– Жена… – повторила я эхом. Вздохнула и отвернулась к окну.

Снятое кольцо лежало вместе со списком в конверте. Я всё-таки открыла его. И список тоже прочитала. После того, как Женя едва не погиб у меня на глазах, страшно мне не было. Что может быть страшнее, чем увидеть смерть собственного сердца?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Ничего.

***

После того, как мы остановились на парковке, из машины я не выходила ещё с минуту. Смотрела в лобовое стекло, в сторону видневшегося вдалеке лифта и не могла заставить себя шевельнуться.

– Евгений Александрович ждёт вас, – услышала я, словно издали, и медленно повернула голову.

Иван уже стоял снаружи у открытой дверцы.

Вскоре мы поднялись на этаж. По чистому, ведущему к квартире холлу, мы шли в молчании. У дверей дежурили ещё двое охранников. Поздоровавшись, один из них пустил нас внутрь.

– Вы же не пойдёте со мной? – одарила я его строгим взглядом. – Поверьте, ни мой муж, ни я не любим, когда за нами наблюдают.

В сказанное я вложила столько многозначительности, сколько смогла. Мысленно одёрнула себя – не в той мы были ситуации. Но за неделю я устала от постоянного контроля. Телохранители Жени в школе, возле дома… Как же мне это надоело!

Стушевавшись, охранник извинился и вновь занял пост по ту сторону порога.

– Я хочу поговорить с Женей наедине, – сказала я уже Ивану. Взяла из рюкзака конверт, всё остальное отдала ему. – Досматривать меня будешь?

– Можем обойтись и без этого. – он вернул рюкзак мне.

Сперва я хотела оставить его на тумбочке, потом всё же накинула лямки на плечо. В этот момент дверь кабинета открылась. Увидев Женю, я забыла, как дышать. Грудь сдавило, сердце с предательской радостью затрепетало. Я смотрела на него и думала только об одном – как бы не расплакаться.

Но всё-таки справилась с чувствами.

– Здравствуй, – сказала я, подойдя к нему.

– Так официально? – намёк на усмешку. Мрачную, отнюдь не весёлую.

– А как должно быть?

– Понятия не имею.

– Я тоже, Жень, – ответила я тихо и, ещё раз посмотрев в его покрытое мелкими царапинами лицо, прошла мимо в кабинет.

Я тоже не имела понятия, как должно быть. Холодное «здравствуй» вместо нежного «привет». Так? Может быть, нет. Но по-другому у меня не вышло.

***

Мы остались вдвоём, в кабинете площадью тринадцать с половиной метров. Именно тринадцать с половиной – я помнила это. Память подкидывала ненужные воспоминания, наслаивавшиеся на настоящее и мешавшие думать.

– Возьми, – я протянула Жене конверт.

Он посмотрел на мою руку, на него, но брать не спешил. Пальцы дрогнули, и я, выдохнув, положила конверт на край стола. Раздался тихий стук.

– Где твоё кольцо? – спросил Женя.

Именно оно только что ударилось о стол через бумагу. Я промолчала. Память успокаиваться не желала. Я старалась не замечать букет кремовых роз в центре стола и ещё один – в высокой вазе на полу. Тот, что стоял возле дивана, – тоже, и тот, который был на журнальном столике.

Почувствовав, как Женя подошёл, я повернулась к нему. Зря. Первый же вдох заполнил лёгкие запахом кофе с нотками терпкого одеколона. Я сглотнула. Женя с долей отвращения посмотрел по очереди на три из бесконечного множества букетов. Губы его недовольно искривились, словно цветы были недостаточно хороши. Для него или для меня?

Заведя руку мне за спину, он взял конверт. Кольцо выпало и покатилось по столу. Женя вскинул голову, а я только и смогла проглотить вязкий ком, вдруг вставший в горле.

– Между нами ведь было не только плохое, Настя, – сказал Женя, стоя так близко, что мне было трудно сохранять ничтожные сантиметры между нами. – Помнишь, как ты учила меня готовить жареную картошку, а потом выяснилось, что сама ни хрена жарить её не умеешь? А как мы выбирали тебе платье для какой-то там… – он нахмурился.

– Для жеребьёвки, – подсказала я ему. – А потом оказалось, что консультант перепутала пакеты и отдала мне мужской свитер. Он идеально подошёл тебе, а платье мы так и не купили. Ты поехал по делам во Францию и прислал мне его утром перед жеребьёвкой.

– Да. А помнишь, как мы поехали кататься на лыжах? Началась пурга, и на лыжах мы так и не покатались. Зато глинтвейн был превосходный, – Женя коснулся моей ладони, глядя в глаза.

Я снова сглотнула, но руку не убрала. Я помнила. И это, и ещё много чего.

Прошлое

Отведя взгляд от тёмного окна, я уютнее устроилась в руках Жени. От разожжённого камина исходил жар, пряный глинтвейн согревал изнутри. Улыбнувшись, я потёрлась о Женьку носом.

– Что? – он коснулся моих волос, и я подняла голову.

– Ничего. Просто хорошо так. Спасибо, что привёз меня сюда.

– Хорошо, – пальцы его скользнули по моему виску, по щеке и исчезли. – Только с лыжами, похоже, не выйдет.

Он повернулся на звук завывавшего ветра. Не на шутку разбуянившийся, тот швырнул в окно снегом и понёсся дальше.

– Не выйдет, и ладно, – я поцеловала его в подбородок и нехотя встала. Женя придержал меня за руку. – Я за глинтвейном, – показала я на пустые стаканы.

Пальцы его разжались, и мне стало не так тепло, хотя пламя в камине всё так же плясало рыжими язычками. Нарочно покачивая бёдрами, я пошла к двери. Услышала смешок и, развернувшись, улыбнулась. Женька развалился на диване. В глазах его отражалось пламя горящей на низком столике свечи. Пронизанный запахами дерева и еловых веток воздух пьянил почти как глинтвейн.

Взяв всю кастрюльку, я вернулась в комнату. Женя приподнял бровь, и я засмеялась.

– Подумала, что лишний раз ходить? – я поставила на стол и, наполнив кружки, подала одну Жене. Вернулась в его объятья. Сразу стало теплее. – Скажи, что любишь меня, – попросила я с улыбкой. Потёрлась носом о его шею, тихонько прикусила.

– Я тебе уже говорил.

– Скажи ещё. Ты говорил давно.

– А разве нужно делать это часто? – он приподнял мою голову за подбородок. Погладил большим пальцем. – Зачем обесценивать слово «люблю», Насть?

– Почему обесценивать?

– Потому что, когда признания входят в привычку, они становятся рутиной. В какой-то момент может случиться так, что они останутся только словами, за которыми ничего нет. – Он продолжал придерживать меня, но пальцы его больше не шевелились. Наконец он отпустил меня. Я отпила глинтвейн, чувствуя, что он ещё не договорил. И правда. Задумчиво глядя на огонь, он продолжил: – Моя мать постоянно говорила отцу, что любит его. Отец поддакивал ей. Вроде как… Ты погасил свет в ванной? Ты взял ключи? Да, взял, да, погасил. Я люблю тебя. Я тоже, – он продолжал смотреть на огонь, ноги его были широко расставлены, лицо стало ожесточённым. – Она ушла, когда мне было двенадцать. Смылась с лысым любовником за бугор. За день до этого она, как всегда, сказала отцу, что любит его.

Сделав пару глотков, Женя снова посмотрел на меня. Я притихла, не зная, что сказать. Он говорил, что мама оставила их с отцом, но подробностей я не знала. Тема была неприятная, и выспрашивать я не хотела.

– Я люблю тебя, Настя, – сказал он тихо, под треск поленьев в камине. – Ты – женщина, с которой я хочу построить семью и прожить всю жизнь. Не знаю, что ещё тебе сказать. Ты не похожа на мою мать. И я верю, что ты никогда не поступишь так, как поступила она. Ни со мной, ни с нашими детьми. Всё, что мне нужно, чтобы ты всегда была рядом.

– Я всегда буду рядом, – шепнула я. Одновременно мы поставили кружки. Я обхватила лицо Жени обеими ладонями и повторила в губы: – Всегда. Но я женщина, Жень, и иногда мне нужно подтверждение, что ты всё ещё мой.

– Я всегда буду твоим, – он резко обнял меня. Поцеловал в лоб, в голову и прижал к груди.

Я глубоко вдохнула, слыша, как бьётся его сердце. Он провёл ладонью по моей спине. Я думала, что сейчас он задерёт мой свитер, но нет. Он просто держал меня у груди под вой бесновавшегося за окном ветра и треск поленьев в камине, в комнате, наполненной запахами дерева, еловых веток и пряного вина, и это было больше, чем если бы мы занялись любовью. Это было больше, чем признанием в любви. Это было самой любовью.

Настоящее

– Много всего было, Жень, – я отошла от него. Подвинула конверт. – Это уже не важно. Я не затем пришла, чтобы предаваться воспоминаниям.

Он взял конверт. Достал список, пробежался по нему взглядом и нахмурился. Резко поднял голову.

– Откуда это у тебя?

– Неважно. Это все, кто замешан в махинациях со строительством. След, оставленный твоим предшественником.

– Откуда ты знаешь? – Женя напрягся сильнее. – Откуда ты знаешь про махинации, Настя? – надвинулся на меня.

– Неважно. – Его взгляд наполнился угрозой. – Это неважно, – повторила я твёрдо. – Не волнуйся, тебе это ничем не грозит.

– Настя, – с предупреждением и нажимом проговорил он.

– Пожалуйста, просто возьми список. Я доверяю человеку, который мне его дал. Он мне тоже. И… будь осторожен, Жень. Пожалуйста. – В последний раз посмотрев на него, я пошла к двери.

Женя схватил меня за руку, развернул к себе. Мы смотрели друг на друга и молчали, и чем дольше длилось молчание, чем дольше его пальцы сжимались вокруг моего запястья, тем сильнее мне хотелось уйти. И остаться тоже хотелось сильнее.

– Если тебе важно, жалею ли я о том, что сделал, то да. Да, чёрт возьми! Но только потому, что сейчас из-за этого теряю тебя.

– Ты потерял меня уже давно. Нельзя играть жизнью того, кого любишь, Женя. Какая речь может идти о любви, если ты ломаешь то, что любишь? Того, кого любишь?! Ты потерял меня, когда решил, что можешь взять и слепить из меня то, что будет удобно тебе. Именно тогда, а не когда выгнал, и не сейчас. Это эгоизм, Женя! Не любовь!

– Да! – его бархатный голос обволакивал. – Я эгоист. Я всегда был таким. Я хотел, чтобы ты была моей. Чтобы ты была со мной всегда. И, чёрт возьми, – бархат стал похож на рык, – тогда мне казалось, что так будет лучше. Что ты успокоишься, и всё встанет на свои места.

– Успокоюсь?! На свои места?! Всё было на своих местах, пока ты не решил, что тебя это не устраивает! Думал, перекроишь меня – и всё? Нет, Женя! Нет!

– Я такой, какой есть. И решения принимаю такие, какие считаю правильными. Это уже не изменится. Тогда правильным я считал поступить так, как поступил. Я думал, что ты бросишь спорт, родишь ребёнка и…

Я высвободила руку. Отступила. Женя замолчал. Я отступила ещё на полшага, он не сводил с меня глаз. Ещё один шаг. До тех пор, пока до двери не осталось всего-ничего.

– Мы ещё поговорим, – отрезал он.

– Не о чем. Я всё тебе сказала.

Женя стиснул зубы. Я подождала ещё несколько секунд и вышла в коридор. Не дожидаясь Ивана, двинулась к входной двери. Охранник нагнал меня, когда я уже собиралась открыть её. Посмотрел на кабинет, ожидая, должно быть, увидеть хозяина. Но Жени не было.

– Отвези меня в парк, – попросила я.

– Анастасия Сергеевна, – начал он с упрёком.

– Отвези меня в парк, Иван. Я хочу пройтись. Просто купить мороженое и пройтись. Есть у меня на это право?

– Есть, – ответил он сухо и дал сигнал своим людям, что мы выходим.