Глава 23

Настя

Как ни уверяла Ника, что мы с Никиткой можем жить у них, сколько потребуется, с каждым днём я чувствовала себя всё более неуютно. Дело было не в подруге и даже не в её муже – во мне. Как ни крути, в их с Дмитрием квартире я была никем, да и пользоваться гостеприимством сверх меры мне не хотелось.

– И куда ты пойдёшь? – спросила Ника, когда я объяснила, почему не хочу и дальше жить у неё. – Снимешь какую-нибудь конуру на отшибе? Кому лучше будет?

– Как минимум, твоему мужу, – ответила я, выходя из подъезда. – Ник, серьёзно, – придержала дверь для Никитки, – если он молчит, это не значит, что его всё устраивает.

Вероника фыркнула. Она и сама понимала, что я права. Добежав до края тротуара, Никита остановился. Наклонился и, только я хотела сказать, чтобы не смел ничего подбирать, в руках его оказалась белая роза.

– Мам, смотри! – он показал розу мне. – Такие же дома стоят.

Я посмотрела. Сперва на сына, а потом на припаркованные вдалеке машины. Искала среди них чёрный внедорожник и не находила.

Никитка отдал мне розу. Я взяла её и, уколовшись о шип, опомнилась. Надо было бросить проклятый цветок там, где он и был, но я продолжала держать его.

За прошедшие со дня нашего с Женей разговора две недели он ни разу не позвонил мне. И не написал тоже ни разу. Первое время я спрашивала у Ивана, как он, а потом перестала. Что означало его молчание? Что он принял моё желание уйти? Учитывая, что у нас всё еще был общий сын, верилось в это с трудом. Что-то задумал? Это было вероятнее. Только к чему Жене с его возможностями было бы ходить козьими тропами?

Из вчерашнего выпуска новостей я узнала, что в кабинете правительства произошли существенные перестановки. Вслед за министром коммунального хозяйства в отставку неожиданно подали один из ближайших помощников главы государства и несколько чиновников помельче. Удивительное совпадение, учитывая, что помощник носил фамилию Шевченко. О том, что кто-то из них занял новую должность, речи не было. В момент, когда шёл репортаж, мы с Вероникой и Дмитрием как раз были на кухне. Я перехватила его взгляд и сделала вид, что ничего не происходит. Дмитрий почти незаметно хмыкнул и, проходя мимо, сказал так, что слышала только я: «Актриса из тебя никакая».

Что это значило, я так и не поняла. Возможно, он знал, что я всё-таки открыла конверт.

– Смотри, – Вероника кивком показала в сторону.

– Дядя Ваня! – тут же воскликнул Никита и собрался было бежать к охраннику, но резко остановился. – И дядя Женя!

По инерции я сделала несколько шагов и встала.

Появившийся из серебристого седана представительского класса Женя положил руку на дверцу. Рядом с ним стояло четверо в чёрном, среди них был и Иван.

– Как полагаю, сегодня на катке тебя не будет? – Ника подошла к нам.

– Я приеду, – ответила я, не сомневаясь, что так и будет. – Чуть позже. Начни без меня.

– Не приедешь. – Ника не сводила взгляда с мужчин. – Сто из ста – не приедешь. Давай поспорим.

– На что? – спросила я, глядя на так и стоявшего рядом с машиной Женю.

Ника задумалась.

– Если не приедешь, ещё неделю будешь жить у меня. Если да… Если да, с меня твои любимые муссовые пирожные. Но ты не приедешь.

– Договорились.

Не прощаясь, я решительно пошла к мужу. Никитка растерял ретивость и шёл рядом на удивление спокойно. Чем ближе я подходила, тем сильнее крепла во мне уверенность, что выжидал Женя не просто так. В этом был он весь: стратег, рассчитывающий каждый ход наперёд. Можно было бы списать всё на то, что он был занят делами, но, если бы он хотел, это бы его не остановило.

– Это твоё, – я протянула ему цветок.

Он посмотрел на него и лениво взял. Бросил на крышу машины.

– Зачем ты приехал?

– Дядя Женя, а где ты был? – встрял Никита.

– Много где, – опустив взгляд на сына, он улыбнулся уголками губ. – Миша тебе привет передаёт.

– Миша?! – Никита разве что не засиял. – Миша теперь здоровый? И мы можем играть?

– Не совсем здоровый, но ему уже лучше. Так что скоро вы сможете играть. Если мама разрешит, – он посмотрел на меня.

Женя снова пытался манипулировать мной. И я бы зарычала от злости, если бы не осознание: всё так, как он сказал. Он такой, какой есть, и другим не будет. Когда-то он пытался изменить меня. Не вышло. Так какой смысл мне пытаться изменить его?

– Ты летал к Мише?

– Нет. Он сам прилетел сюда. В сопровождении медиков, разумеется. Мне пока запретили перелёты, зато Мишку разрешили перевести в московскую клинику. Пришлось искать компромисс.

Не зная, куда деть руки, я сунула их в карманы куртки. Осень настала неожиданно быстро. Отголоски летнего тепла превратились в предвещавший близкую зиму холод буквально за два дня, и я с непривычки куталась в связанный мамой несколько лет назад шарф. Мама…

– Значит, всё хорошо?

– Да. Благодаря тебе.

Я промолчала. Нет, не благодаря мне. Если бы не он сам, ничего бы не случилось. Это он нашёл меня, привёз в Швейцарию, дал маленькому мальчику шанс.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Я вытянула руку из кармана и непроизвольно коснулась связанного мамой шарфа.

Прошлое

– Женя, – крикнула я с порога, влетев в квартиру. – Женя!

Услышав шум из кухни, я пошла туда, но Женя уже и сам вышел навстречу. Болтающийся на шее вязаный шарф едва не сполз на пол. Я подхватила его, зацепив пальцами пуговицу пальто.

– Может, ты объяснишь? – во мне перемешались растерянность, непонимание и злость.

Женя оставался спокойным, как удав. Я качнула головой.

– Что я должен тебе объяснить?

– Почему моя мама в отдельной палате? И… – я замолчала, наткнувшись на его ставший вдруг мрачным и твёрдым взгляд.

Начавшиеся ещё несколько лет назад проблемы с сердцем в последнее время стали беспокоить маму всё чаще. Сколько я помнила её, она отдавала себя работе, мне, отцу. Помогала в приюте для бездомных животных. А вот на себя времени не находила. С трудом я уговорила её пройти обследование. Как раз вовремя: врачи сказали, что, если бы она затянула с походом в клинику ещё на несколько месяцев, кончиться всё могло бы плохо и быстро. Нужна была операция. Сделать её можно было и у нас, но обследовавший маму кардиолог честно посоветовал оперироваться в столице, если есть такая возможность. Даже если бы возможности не было, я бы её нашла. Мама всю жизнь находила для меня эти возможности, так неужели я не смогла бы?!

Если бы потребовалось, я бы без передыха каталась по шоу, только бы заработать столько, сколько нужно. Благо, делать этого не пришлось – денег, что были у меня отложены, хватило на билеты и прочие расходы, квоту же мама получила сама. Операцию ей сделали вчера утром, а сегодня…

– Это не просто отдельная палата, Жень. В такой… Да такое только знаменитости могут себе позволить! И эти лекарства…

Запал вдруг кончился. Я смяла в руках связанный мамой за три дня, которые она пролежала в ожидании операции, шарф. Женя взял пушистую кисточку и потянул меня на себя. Положил руку мне на спину. Я посмотрела на него.

– А разве твоя мама чем-то хуже?

– Не хуже. Но…

Он коснулся моих губ. Отрицательно качнул головой.

– Никаких «но», Настя. Ты – моя невеста, моя семья. Твоя мама тоже моя семья. Поэтому давай прекратим этот разговор. Он не имеет смысла.

Я приоткрыла губы, и сказала только одно:

– Спасибо.

Женя погладил меня по щеке и отпустил кисточку шарфа.

– За такие вещи благодарить не нужно. Я мужчина, Насть. Моя обязанность –заботиться о женщинах моей семьи. Это дело чести, а не какая-то заслуга.

Размотав шарф, я положила его на стол. Растерянность перевесила остальные чувства. Я подошла к Жене и обняла со спины, ткнулась носом ему между лопаток.

– И всё равно спасибо, – сказала я тихонько. – Ты представить себе не можешь, что для меня значит мама.

– Могу, – он накрыл мои руки одной ладонью. – И я рад, что с ней всё в порядке.

Настоящее

Спустя несколько недель один за другим в отделении кардиологии нашей больницы из-за врачебной халатности погибли три пациента. Ничего бы не вскрылось, если бы одним из них не стал сын местного чиновника. Именно это позволило дать делу ход. Недавно моей маме исполнилось шестьдесят. Смогла бы я поздравить её, если бы не Женя, я не знала.

– На что я могу претендовать при разводе? – нарушила я повисшую между нами тишину. Нужно было срочно переводить разговор в другое русло, иначе добром это могло не кончиться.

– А ты всё-таки хочешь развестись? – он усмехнулся. Почти зло и мрачно.

– Да.

– И что же ты хочешь получить?

Я держалась прямо, не отступая и не отводя глаз.

– Свою квартиру. Больше мне ничего не нужно.

Он опять усмехнулся.

– Нет.

– Нет? – я начинала заводиться. Одного «нет», сказанного с пренебрежением и высокомерием, хватило, чтобы перечеркнуть все недавние мысли.

– Нет, – он дал знак охраннику. Тот открыл заднюю дверцу. – Садись.

– Нет, – ответила я твёрдо.

– Садись, – приказ без права неповиновения.

Я бы могла возразить. Могла бы даже развернуться и уйти. Но что-то заставило меня подчиниться. Никита юркнул в машину первым, за ним села я, рядом – Женя.

– Мне нужна моя квартира, – гневно произнесла я. – Не вернёшь мне её, я буду снимать жильё. К тебе я не вернусь в любом случае.

– Ты не получишь свою квартиру, Настя. Я сказал нет, это значит нет.

Женя

Заставить её остаться было легко. Легко, чёрт подери! Одно моё слово, и она ничего не смогла бы сделать. Проблема была в том, что в этом случае я бы окончательно потерял её. Я и так её потерял, но сейчас её ненависть хотя бы не была пронизана безразличием. Да, я бы мог заставить её остаться, но заставить любить меня – нет. Другую – да, мою гуттаперчевую Золушку – нет.

– Решил запереть меня? – с сарказмом спросила Настька, когда мы въехали на огороженную территорию состоявшего всего из двух домов по семь этажей жилого комплекса. – Тебе это не поможет.

– Посмотрим, – я дал знак, и водитель разблокировал двери.

– Стой, Никита! – крикнула Настя, только сын сорвался к расположенной между домами детской площадке. – Стой, я кому сказала!

Никита сделал вид, что не услышал её.

– Никита! – гаркнул уже я.

Сын застыл от неожиданности. Обернулся, удивлённый окриком. Я махнул, чтобы он шёл назад. В попытке найти защиту и пути отступления, он глянул на мать. Настороженно – на меня.

– Ты маму слышал? Что она тебе сказала? – На его лице отразилась целая гамма чувств: от вины до недовольства. Я бросил уже Настьке: – Ремня ему не хватает.

– Как и тебе, – она гневно посмотрела на меня из-под длиннющих ресниц.

Другим бабам нужно было краситься перед каждым выходом из дома, а у неё всегда ресницы были длиннющие и густые сами по себе. И губы розовые, особенно после поцелуев.

Проклятье! Если не перестану думать в этом ключе, действительно запру её. И сын не помешает – Иван найдёт ему развлечение на час-другой.

– Когда ты собираешься сказать ему, что я его отец? – спросили я, пропустив шпильку мимо ушей.

Никита нехотя подплёлся к нам. Глянул на меня волчонком, обиженно – на Настьку.

– Я хочу на площадку.

– И что дальше? Весь мир должен подождать?

Он опять покосился на меня. Да ёшкин кот! Взгляд у него был точь-в-точь, как у меня. И губы он кривил так же. Я осёл, не замечал очевидного. Я бы не удивился, если бы при наложении наших с Настей фотографий друг на друга получилось бы то, что я видел вживую. Тот, кого я видел – наш сын.

– А что, если я не собираюсь ему говорить? – с вызовом и гордостью спросила она. Её распущенные волосы ниспадали на ворот пальто, на вязаный шарф. Я поправил шарф, провёл по уголку английского воротника.

– Неправда.

Она упрямо поджала губы. Я кивком указал на подъезд. Пока мы шли к лифту, гулкий звук шагов эхом отлетал от стен. Пока ехали, тишину нарушал шаривший в кармане куртки Никита. Выпавшая монетка звонко ударилась о металлический пол, и звук этот больно ударил мне по мозгам. Хорошо же меня приложило. Если бы я успел сесть в машину или подошёл сантиметров на десять ближе, остались бы рожки да ножки. Хотя рожек-то у меня никогда не было.

Вышедший из лифта первым, Никита пробежал несколько метров и остановился.

– А к кому мы идём? К Мише?

– Нет.

– А к кому? – не успокаивался сын.

Жизнь в нём так и кипела. Миллион вопросов, желаний. Это было не тем, к чему я привык. Последний год наше общение с младшим сыном проходило в основном в палате. По первой мы выходили на улицу, потом прогулки свелись к тому, что я носил его на руках или катал на коляске. Настя изменила всё. Она подарила мне двоих парней. А теперь я должен был отпустить её. Блядь! Внутренности выворачивались наизнанку при этой мысли. Должен, блядь, отпустить. Хоть раз в жизни я должен был подумать о ней, дать ей право выбора. Хотя даже в этом был эгоизм. Я слишком хорошо знал её и понимал: если сейчас решу за нас обоих, это будет дорогой в никуда.

– Сюда, – когда мы дошли до двери в конце светлого холла, скомандовал я. Достал из кармана ключи, отпер квартиру. Взял Настьку за руку и вложил связку ей в ладонь.

– Что это значит? – голос её стал глухим, взгляд растерянным.

Я толкнул дверь. Никита зашёл без приглашения, Настя помедлила и последовала за нами.

– Машинка! Ничего себе! – подлетел сын к перегородившему коридор двухместному детскому внедорожнику. – Мама! Ты видела, какая машина?! Чья она?

– Твоя, – сказал я, наблюдая за разглядывающим миниатюрный внедорожник сыном. – Как тебе?

И снова на его лице отразилась гамма чувств. Сначала недоверие, затем осмысление и, наконец, восторг. Изобразив крик ступившего на тропу войны индейца, он заскакал по коридору. Таких воплей я не слышал от него ещё ни разу и, чёрт возьми, как же это было круто! Пожалуй, круче была только победа на выборах. Хотя нет. Радость в голубых детских глазах и задорное «спасибо» вкупе с Настькиной улыбкой не могло переплюнуть ничего.

– Так как всё это понимать? – дождавшись, пока сын сядет за руль, повторила Настя.

Я прошёл в кухню. Мебели в квартире не было – только техника и обеденный стол. С него-то я и взял папку. Подал появившейся в дверях Насте.

– Это документы на квартиру. Здесь вам будет удобнее, чем в той клетке.

– Не нужно, – резко ответила она, не успев посмотреть бумаги. – Мне не нужно от тебя ничего, Женя. Только то, что я…

– Тебе не нужно, нужно нашему сыну.

Губы её шевельнулись. Я чувствовал её протест и был готов к нему, но Настя ничего не сказала. Молча прошла мимо, положила папку на подоконник и открыла. Было слышно, как шуршат листы, как изображает работающий двигатель Никита и даже как колёса детской машины трутся о пол. Я не сводил взгляда с Настькиных плеч, с её лебединой шеи и напряжённой спины.

– Тут не только документы на квартиру, – сказала она, медленно повернувшись.

В руке она держала несколько скрепленных степлером листов бумаги. То ли я придумал себе, то ли в глазах её была непонятная злость.

– Не только, – подтвердил я и, подойдя, взял бумаги у неё из рук. Перевернул первый лист, хотя и так знал наизусть едва ли не каждую строчку.

– Это подписанные мной бумаги на развод, Настя. Ты же этого хотела?

– Этого. Но почему нельзя было сделать всё по-человечески? К чему этот спектакль?

– Это не спектакль, – я бросил бумаги на подоконник и дотронулся до её щеки. – Пусть это будет красивым постскриптумом нашей истории.

– Постскриптумом?

– Да. Я всё ещё люблю тебя, Золушка. Ты можешь сделать с этими бумагами, что захочешь. Мы с моим отцом похожи. После ухода моей матери он так и не женился. Я тоже не собираюсь.

– Хватит, Женя! – процедила она. – Хватит играть у меня на нервах! Перестань манипулировать мной! Ты мастер дёргать за ниточки, я знаю. Но я не марионетка.

– Не марионетка. Ты – моя жена. Пока ещё.

Мы бы, наверное, могли смотреть друг на друга до бесконечности. Но в кухню, чуть не застряв в дверях, въехал Никита. Вместе мы перевели взгляды на него.

– Дядя Женя, а у тебя можно будет кататься?

– Мы не поедем к дяде Жене, – спокойно и твёрдо сказала Настя.

Сын нахмурил лоб.

– Почему?

– А ты бы хотел? – спросил я раньше, чем она успела хоть что-нибудь сказать.

Никита дёрнул плечами.

– Да, наверное. У тебя квартира большая. Мне там нравится.

Я не сумел сдержать усмешку. Чёрт подери, парень не промах. Далеко пойдёт.

– Думаю, вы с мамой часто будете приезжать к нам с Мишей в гости.

– Очень часто?

– Это как мама решит.

Когда он опять укатил в коридор, Настя уже не смотрела на меня так разгневанно. Она вообще не смотрела на меня. Присев на край стола, она сложила ладони на коленях.

– Мы будем приезжать, – она подняла взгляд, и я утонул в лазурной синеве её глаз. – И к тебе, и к Мише. И… Я скажу ему, что ты его отец, – она тихо вздохнула. – Я уже несколько дней пытаюсь сказать, но это не так просто, как ты думаешь.

– Я и не думаю, что просто, – я дотронулся до её подбородка, приподнял голову. – Знаю, что непросто.

Отвернуться она не пыталась – смотрела на меня. Я погладил большим пальцем её подбородок, грустно улыбнулся. Нет, это не постскриптум нашей истории. Это признание: я всё ещё люблю её и буду любить всегда, что бы ни случилось в этой грёбаной жизни.

Настя

Сев в машину, я сжала папку с документами. Руки замёрзли так, что пальцев я не чувствовала. На улице потеплело, а ощущение было, что я промчалась на машине времени: когда мы заходили в подъезд, была осень, а теперь настала лютая зима.

– Мам, почему ты плачешь? – Никита потянул меня за руку. – Мамочка… Всё ведь хорошо.

– Хорошо, – подтвердила я, вытерев слёзы. Я даже не заметила, как они навернулись на глаза. – Отвезите нас в сад, – попросила я водителя. – Потом я поеду на каток.

Конечно, Женя не спрашивал, нужна ли мне машина. Сказал, что нас с сыном отвезут, а сам остался в квартире. Зачем, не спросила уже я. Кое-как оторвав Никитку от бомбической, как он выразился, игрушки, я вывела его на улицу. Нырнула в тёплый салон и… И рассыпалась на части. Именно этого я и хотела. Да, будь Воронцов неладен, этого! Так что же со мной?

Хотелось скомкать бумаги и вышвырнуть в окно. Схватить Женю за воротник пиджака и закричать, что всё должно быть не так! Что это неправильно! И уродливое прошлое у нас неправильное, и настоящее. И что раз он придумал эту машину времени, которая приволокла меня из осени в лютую зиму, пусть придумает такую, которая вернёт нас назад и поможет исправить ошибки.

– Когда мы к Мише поедем? – спросил сын с несвойственной ему осторожностью. Чувствовал, как мне плохо, и не знал, что тому причина. Если бы я только знала сама!

– К Мише… Как только врачи разрешат ему играть, – сказала я и всхлипнула.

Перехватила взгляд водителя в зеркале и вцепилась в папку, словно она была спасительной соломинкой.

– А к дяде Жене в гости?

– Он же тебе не нравится.

– Почему не нравится? – сразу же набычился сын. – Он противный и дурак, но он мне не не нравится. С ним прикольно. И он не скучный. И ещё у него много места, где можно покататься. Он мне разрешил.

Слушая сына, я не сводила с него глаз. Его отец противный дурак. Нет, его отец мерзкий негодяй, и это ещё слишком мягко. Но…

– Когда-нибудь поедем, – пообещала я и, притянув к себе сына, крепко обняла. Он заёрзал у меня в руках. Я обняла сильнее.

Я никак не могла унять дрожь. Зачем он всучил мне эти бумаги?! Это же не в его правилах! Это я хотела свободы, я хотела развода, я, будь он неладен! А он запретил мне уходить! Так что?! Неужели Никитка так и останется единственным хорошим, что мы смогли сделать в этой жизни?!

***

Когда я, переодевшись, появилась на катке, Вероника не удивилась. Только посмотрела с неодобрением. Как я ни пыталась скрыть следы слёз, от неё не укрылись ни моё настроение, ни припухшие глаза.

– Как видишь, я приехала, – сказала я ровно, подъехав к ней.

– Вижу, – отозвалась она.

На этом разговор кончился. Подготовка к очередному старту была в разгаре. Пусть предстоявшие соревнования не были столь значимыми, как те, что проходили в Сызрани, различий я не делала. На каждый старт мои воспитанники должны были выходить так, словно это самый важный старт в их карьере. Это я повторяла с первого года обучения: спорт не прощает слабостей и не даёт поблажек. Не имеет значения, кто твой соперник, главное – кто ты. Что мне не нравилось, так это появившиеся вдруг перешёптывания за спиной. Женя перевернул мою жизнь с ног на голову. Быть тренером по фигурному катанию – одно, а быть при этом ещё и женой мэра столицы – другое.

– Ногу тяни, – прикрикнула я на одну из девочек. – Маша! Это ещё что за загогулина?

– Меня кошка поцарапала, – пожаловалась девочка. – Ботинок трёт.

– Была у врача?

Она отрицательно мотнула головой. Я открыла бортик и показала на выход.

– Когда вернёшься, чтобы я не слышала про царапины. У тебя что, рана до кости? Или тебе кошка ногу сломала?

– Нет. Просто поцарапала.

Судя по виноватому взгляду, ученица и сама поняла, что аргумент так себе. Кошка ногу поцарапала… Что мне тогда делать с расцарапанным сердцем и неразберихой в собственных чувствах?

– Маша, – остановила я её, – у тебя старт через две недели. Ты – спортсменка. Ты понимаешь, о чём я?

– Понимаю, Анастасия Сергеевна, – она расправила худенькие плечики. – Надо пластырь наклеить, и всё будет хорошо. Я обещаю, что выступлю на соревнованиях так, что вы будете мной гордиться. Я каждый раз буду выступать так, что вы будете мной гордиться. И потом… – она перевела дыхание и сказала уже тихо: – Потом мы поедем с вами на Олимпиаду. Это моя мечта, вы же знаете. А царапина… – она сморщила нос и, откатившись, повторила элемент, за который я её только что отругала. Приняла красивую позу и вытянула ногу. Повернулась и улыбнулась, а потом опять подъехала ко мне.

– Спасибо, что не выгнали меня в прошлом году, когда я…

– Иди уже, – я махнула на проход между трибун.

Проводила её взглядом и посмотрела на лёд. Стала бы я тренером, если бы моя собственная Олимпиада состоялась? Что было бы, если бы жизнь сложилась иначе? Понимая, что ответов на эти вопросы не получу никогда, я продолжала задаваться ими. Инстинктивно коснулась правой руки и, закрыв глаза, с шумом выдохнула.

– Настя, – Ника дотронулась до меня.

Я резко одёрнула кисть и откатилась в сторону, стараясь не показывать слёзы. Вобрала в лёгкие воздух. Услышала тихое поскрипывание коньков.

– Со мной всё в порядке, – сказала я и хотела отъехать снова, но Ника удержала меня. – Со мной всё в порядке, – голос прозвучал грубее. – Всё хорошо, Ник. И… Давай работать. Пожалуйста. – Закончила я чуть ли не с мольбой.

– В порядке так в порядке. Только не забывай, что с этим «в порядке» тебе жить всю оставшуюся жизнь, – она посмотрела на мою руку. – Как будто я ничего не вижу. Я твоя подруга, Насть. Если бы мне было всё равно, я бы промолчала. Но мне не всё равно.

– Я знаю, – я сжала её ладонь. – И я благодарна тебе. Но тут… Тут другое.

– Тут не другое. Тут любовь. Я знаю, какой она бывает сукой, – Ника отвела взгляд и мягко высвободила руку. Посмотрела снова. – Не другое, Насть. Всё то же. Тебе кажется, что сложнее, чем у тебя, нет, но любовь – это всегда сложно. А если просто… Это уже не любовь. Это так… ягодный кефир с зефирками в виде сердечек. Приторно и быстро киснет.

***

– Ты идёшь? – Вероника открыла дверцу.

Временами мне казалось, что время остановилось, временами – наоборот, что оно летит вперёд. Но день наконец закончился. Мысли навалились, как только со льда ушла последняя ученица. Лежавшая в сумке папка, ключ от квартиры в кожаной ключнице, подпись Жени…

– Нет. Хочу покататься.

В глазах Вероники отразилось понимание. Как и я, она любила лёд, как и я, могла бы достичь высоких целей, если бы не обстоятельства. Мне помешало предательство, ей – смерть родителей.

Ника скрылась под трибунами, и я, включив музыку, медленно заскользила по глади катка. Господи, да я бы хотела, чтобы нам перепал хотя бы глоток этого фруктового кефира! Если это простое счастье, то что у нас? Перцовка с битыми стёклами?! Или чёрный кофе с перцем и имбирём?

Пронзительная мелодия, разливавшаяся над катком, называлась «Одинокое сердце». Она как нельзя лучше отражала мои чувства: боль, ощущение потери и разочарование.

– Глупо, – прикрыв глаза, шепнула я самой себе. – Ты – собака на сене, Настя. Вот ты кто.

Внутренний голос воспротивился. Никакая я не собака – женщина. Преданная мужчиной и преданная ему. Я приложила ладонь к груди, накрыла второй. Пять лет я хранила обручальное кольцо. Какими бы ни были отговорки и оправдания, правда была одна – я хранила его. А теперь…

Разогнавшись, я оттолкнулась ото льда и, сделав в воздухе два оборота, выехала. Секунда за секундой, элемент за элементом я отдавала себя музыке и льду. С детства только так я могла отгородиться от переживаний. Ребята из группы пользовались каждой возможностью провести время вне катка, а меня тянуло на лёд даже в выходные. Ещё один прыжок, взмах рукой, вдох. Я так сильно хотела получить свободу, а теперь…

Изогнув спину, я подцепила лезвие конька и вошла во вращение. И вдруг поняла, что на катке не одна. Кто-то смотрел на меня. Сердце забилось часто, тревожно. Оборот, другой…

Так ли я была права?

Композиция закончилась. Я стояла спиной ко входу, не решаясь повернуться.

Олимпиада в прошлом. Мы все совершаем ошибки. Некоторые из них исправить невозможно. Что, если сейчас я совершаю ошибку? Сознание нарисовало картинку, где мы вчетвером гуляем по осеннему парку: я, Женя и наши мальчишки.

– Если это ты, я останусь, – шепнула я сама себе и внезапно поняла, что всем сердцем хочу, чтобы это был он.

До озноба хочу.

Лезвие скрипнуло о лёд. Я повернулась, сделала шаг.

– Простите, Анастасия Сергеевна, – сказал стоявший у бортика охранник. – Не хотел вам мешать. Ваше катание завораживает. Смотрю на молодёжь, но, – он покачал головой, – всё не то. Разве что наша Аринка, дай бог, дотянется до такого уровня. Но это ваша заслуга, не зря вы – её тренер.

– Спасибо, – я блёкло улыбнулась.

В другой раз слова бы польстили мне, согрели, но не сегодня. Нет, было приятно, только сердце переполняла горечь. Видно, не судьба.

– Ещё раз простите, – снова заговорил охранник. – Мне пора закрывать центр. Уже начало одиннадцатого.

Я и не заметила, как пролетело время. Посмотрела на часы.

И правда – почти половина. Хорошо, что сына из сада забрала Ника. Хорошо, что у меня есть Ника, иначе за эти дни я бы сошла с ума.

***

На парковке меня привычно ждал чёрный внедорожник. Его очертания виднелись сквозь стеклянные двери. Одиноко стоявший в тусклом свете фонарей, он напоминал меня саму – такую же потерянную и ненужную в этот момент.

На работу и домой меня по-прежнему возил Иван, иногда его сменщик, но одна со дня взрыва я не ездила ещё ни разу. Только к чему теперь мне была охрана? В правительстве произошли серьёзные перестановки, в моей жизни тоже. Или, наоборот, всё вернулась на круги своя?

Охранник хотел выпустить меня, но я отступила.

– Я выйду через заднюю дверь. Можете открыть её?

Он посмотрел с недоумением, но кивнул. Через несколько минут я уже шла по тёмной улице, по мокрому асфальту и слушала шуршание листьев. Прятала руки в рукавах пальто и гордо держала расправленными плечи, изображая никому ненужную стойкость.

Не судьба.

По щеке скатилась слеза, следом – вторая. Я шмыгнула носом.

Проигнорировала звякнувший телефон и ускорила шаг.

«То, что не убивает нас, делает сильнее», – гласила надпись на рекламном щите впереди.

Именно так. Что не убивает… Предательство ведь, как выяснилось, не убивает. Стала ли я сильнее, не попав на ту Олимпиаду? Да. Сейчас я это знала точно. Одна я вырастила сына, стала той, кто есть сейчас, и продолжила заниматься любимым делом. И ещё я не разучилась любить.

Дойдя до метро, я замоталась в шарф по самый нос. Сбежала вниз по ступенькам и, нырнув в полупустую подземку, дождалась поезда. Уже там достала мобильный и прочитала сообщение от Ивана.

«Извини, мне нужно было побыть одной», – отправила я в ответ и написала ещё одно, выбрав другого адресата.

«Я всё ещё люблю тебя».

Сигнал пропал в момент, когда я хотела нажать «отправить». Поезд нёсся вперёд, а связи всё не было. Буква за буквой я стёрла слова.

Не судьба.