Глава тридцать четвертая

Сегодня вторник и до конференции осталось всего три дня.

Три дня, которые кажутся одновременно и бесконечностью, и одним коротким, судорожным вдохом перед прыжком в ледяную воду.

Мой кабинет превратился в штаб-квартиру, в центр управления полетами, где вместо космических кораблей — судьбы людей, многомиллионные контракты и репутация компании (почти без преувеличения) которая теперь стала и моей. Стол завален распечатками, графиками, списками. В воздухе висит плотный, наэлектризованный запах кофе и озона от работающего принтера. Я существую в этом хаосе и даже пытаюсь получить от него удовольствие. По своему извращенное, конечно. Последние несколько дней я почти не сплю, питаюсь на ходу, подпитывая себя кофеином, сэндвичами и боулами, которыми меня заботливо подкармливает моя верная Амина.

После того разговора с матерью и Лилей что-то внутри меня окончательно окаменело. Я выстроила стену. Высокую и непробиваемую. Времени прошло немного, но ни одна из них не дает о себе знать. Зато я каждый вечер с папой на связи. Ему явно пошел на пользу этот детокс: голос стал бодрее, он уже не просто отвечает на мои вопросы, а рассказывает о чем пишет свою новую статью, о своих учениках, которые где-то там по миру достигают своих вершин и он ими гордится, но больше всех гордится, конечно же, мной. Если бы я была уверена, что отселение его от матери будет и его решением тоже — не задумываясь уже бы это сделала. Но… они ведь семья. Моя семья.

Но, как ни странно, эта новая жесткость помогает держаться на плаву. Она — мой бронежилет, моя вторая кожа. Я дотошно проверяю каждую деталь предстоящей конференции. Списки аккредитованных журналистов. Рассадка гостей в зале — боже, это отдельный вид дипломатического искусства, рассадить всех этих «важных шишек» так, чтобы никто не почувствовал себя уязвленным. Тайминги выступлений, согласованные до секунды. Техническое обеспечение. Меню фуршета. Я контролирую все. Все на моих плечах, и от этой тяжести гудят виски, но она же и не дает мне развалиться на части.

Дубровский… молчит. Я тоже. Последние сообщения были от него, но я так погрузилась в решение Лилькиных проблем, что отвечала рвано и на бегу. В конце концов, ему надоело делать эти первые шаги — ничего удивительного. Он и не должен — мы же… друзья. Логично, что следующий шаг должен быть мой, но я понятия не имею, с чего начать. Что я ему скажу? «Привет, тут такое дело, я, кажется, уже почти не вывожу все это, не подскажешь, как с этим справиться?» Он и так слишком много для меня сделал. Я не могу повесить на него еще и это. Мое молчание — это тоже стена. Стена, которую я возвожу между нами, чтобы защитить его от своего хаоса. И себя — от ложной надежды на его терпение.

Резник тоже затаился. Мы как будто существуем в параллельных вселенных, пересекаясь только на общих совещаниях, где он демонстративно меня игнорирует. И слава богу. Мне хватает и того, что его присутствие в одном здании ощущается почти физически, как низкочастотный гул, от которого неприятно вибрируют внутренности.

— Майя, можно?

Я вздрагиваю от голоса Амины. Она стоит в дверях, и вид у нее какой-то… странный. Бледная, с огромными глазами. В руках — одна-единственная бумажка. Не толстая стопка, как обычно, а только одна. Какая-то слишком тонкая как будто — я даже зачем-то всматриваюсь в продавленные с той стороны строчки.

— Что там? Опять правки по списку гостей? — спрашиваю я, отрываясь от экрана ноутбука. — Клянусь, у меня точно поедет крыша, если придется снова добавлять в список кого-то «важного и незаменимого».

— Это… от генерального, — голос у Амины тихий, скорее шепот. — Приказ. На ознакомление. Срочно.

Она кладет бумагу на стол передо мной. Делает это как-то слишком медленно, почти с оттяжкой, словно это не А4, а ящик Пандоры.

— Что еще за срочность? У нас до конференции три дня, а он…

Я пробегаю взглядом по первым строчкам.

Замолкаю на полуслове.

Официальный бланк NEXOR Motors. Строгие, казенные строчки. В самом верху, жирным шрифтом: «ПРИКАЗ №… О создании специальной проектной группы».

Холодок пробегает по спине. Что еще за группа? Почему я ничего об этом не знаю?

Читаю дальше, и воздух в легких начинает стремительно заканчиваться.

«…В связи со стратегической важностью инфраструктурного проекта и необходимостью обеспечения эффективного взаимодействия с государственными структурами…»

«…Создать Специальную проектную группу по координации протокольных мероприятий и связям с общественностью…»

Внизу, отдельным блоком, в самом конце документа, напечатан список фамилий, которых нужно ознакомить с приказом под личную подпись. Моя — первая.

Я должна просто… расписаться?

Не утвердить, не согласовать. Просто поставить подпись в знак того, что я ознакомлена. Что я видела этот приказ. Приняла к сведению. И не имею права вмешиваться, а тем более — возражать.

Под моей фамилией — фамилии других руководителей департаментов. И только потом, на второй странице, я вижу суть.

«…Назначить руководителем Специальной проектной группы…»

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом еще один, а потом начинает колотиться так сильно, что отдает в висках.

Я вижу имя.

Вижу буквы.

Но мозг отказывается их принимать. Этого не может быть. Это же полный абсурд. Опечатка. Взгляд цепляется за фамилию, и мир сужается до этих трех слов. Все остальное — гул в ушах, размытые силуэты мебели, серое море за окном — перестает существовать.

Григорьеву Юлию Николаевну.

Нет.

Нет, господи

Я мотаю головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Перечитываю строчку еще раз. И еще. Буквы пляшут перед глазами, сливаясь в одно сплошное, уродливое пятно.

Григорьеву. Юлию. Николаевну.

— Майя? — голос Амины доносится как будто издалека, сквозь толщу воды. — Майя, ты в порядке?

Я поднимаю на нее взгляд, но место обеспокоенного лица Амины вижу только насмешливое, торжествующее лицо Юли. И ее полную яда и триумфа улыбку.

— Когда? — сил хватает только на шепот. Или, может, я просто боюсь открыть рот сильнее, чтобы не закричать.

— Только что, — Амина подсаживается ближе, на ее лице такое же выражение беспомощности и полного непонимания, как и на моем. — Приказ пришел пять минут назад. Он все сделал за нашими спинами, Майя. Я даже проект приказа не видела, клянусь!

У меня нет повода ей не верить.

Тем более, что обо всем этом я тоже узнаю впервые, хотя подобные вещи должны напрямую проходить через меня!

Я растираю пальцами веки, пытаюсь сосредоточиться, чтобы прочитать приказ еще раз. Шансов, что я что-то не так поняла практически никаких — его видела Амина, и она явно поняла его ровно так же, как и я. Но я все равно пытаюсь.

Пробегаю взглядом по строчкам, теперь уже более вдумчиво, пытаясь выключить эмоции и полагаться только на зрение и здравый смысл. Это ведь не может быть правдой. Но даже после двух прочтений, смысл приказа не меняется. Точнее — теперь я до конца понимаю всю его «глубокую» суть. Резника создал эту группу как специальное подразделение, подчинил ее напрямую себе. Это исключительные полномочия, но как у гендиректора, они у него есть. Скорее всего, он, конечно, поставил собственников в известность. И получил их одобрение — он же так филигранно умеет пускать пыль в глаза. Таким образом Резник получил структуру, в которую может назначать кого угодно, и для одобрения каждой кандидатуры ему не нужно ничего согласовывать, например, со мной.

А теперь он просто ставит меня перед фактом.

И заставляет расписаться в собственном бессилии. Моя подпись под этим приказом — это просто формальность. Но для него выглядит как акт моей полной капитуляции.

Я откидываюсь на спинку кресла. Шок понемногу сходит, но на его месте нет ни злости, ни обиды. Только всепоглощающее чувство бессилия. Когда он провернул все это за моей спиной? Почему я не заметила? Ведь должна же была? А потом вспоминаю последние две недели, слившиеся для меня в один сплошной бесконечный кошмарный сон. Все мои силы уходили только на то, чтобы вытащить семью из созданных Лилей проблем и подготовку к конференции. А Резник, конечно, прекрасно это знал — я же сама ему позвонила и фактически расписалась в том, что в моей жизни максимально черная полоса и мне будет, мягко говоря, не до того, чтобы искать подвох в каждом его слове.

Нужно признать — он нашел изящный и жестокий способ меня унизить. Не уволить, не подставить — для этого у него недостаточно полномочий, для этого пришлось бы вызывать меня на «ковер» к собственникам. А меня, как бы он не старался, увольнять просто не за что.

Я еще раз перечитываю фамилию — Григорьева. Ноль шансов, что это какая-то ее полная однофамилица. Пытаюсь вспомнить, что он может знать о нашей «маленькой войне». Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Знает он достаточно. Сначала я слишком бурно отреагировала на ее возможную кандидатуру на замену Амине, потом пару раз упоминала какие-то детали, уже когда мы были в отношениях.

Господи. В отношениях. Меня подташнивает от одной мысли о том, что всего каких-нибудь несколько недель назад я разрешала этом ублюдку себя трогать, ложилась с ним в постель. Во рту от этого такое гадкое послевкусие, что я изо всех сил начинаю елозить во рту. Амина тут же заботливо протягивает жвачку, которую как будто заранее держала наготове.

— Майя… что мне делать? — очень-очень осторожно спрашивает она.

Мне хочется заморозить время и отложить этот вопрос на самую дальнюю полку. Желательно вообще до конца жизни. Потому что это — еще один крест в крышку гроба.

Структура, которую создал Резник, будет напрямую организовывать взаимодействие с госчиновниками. Фактически, он отдает в руки Юли весь мой труд. Все мои бессонные ночи. Все мои усилия. Она будет пожинать плоды моего труда, улыбаясь своей фальшивой, глянцевой улыбкой. А мне, согласно этого приказа, следует немедленно передать «Григорьевой Ю. Н.» Все наработки, документы, вручить ей уже готовую конфетку и смотреть, ка кона собирает сливки, пальцем об палец для этого не ударив — буквально! Я должна просто обеспечить «полную поддержку». Превратиться в терпилу, обслуживающую Юлин триумф.

— Май, хочешь, я просто… все удалю? — шепчет Амина. Она прекрасно все понимает. — К черту его!

Я с трудом выдавливаю из себя улыбку.

Моя верная Амина, предлагает то, за что готова поплатиться собственным увольнением.

— Нет, — я мотаю головой. — Все равно где-то на сервере… Амина, не вздумай. Я без тебя все это не вывезу.

И это же действительно самое важное для NEXOR событие. Даже если каким-то образом вся моя работа исчезнет и Юле придется делать все с нуля — виноватой буду я. А «выгребать» будет вся кампания, потому что эти контракты и подряды, буквально, наша главная цель на ближайшие годы. Нет смысла запускать электрокары в серийное производство и делать ставку на экологию, если эти машины буквально негде и нечем будет обслуживать.

Внутри что-то ломается. С хрустом, с болью.

Гранитная стена, которую я так старательно выстраивала, дает трещину. И из этой трещины начинает сочиться ярость. Настолько горячая, что сжигает на хрен остатки моего благоразумия.

Я вскакиваю с кресла так резко, что оно с грохотом откатывается назад и ударяется о стену. Хватаю сраную бумажку.

— Майя, куда ты?! — кричит мне вслед Амина.

Но я ее уже не слышу.

Я иду к нему. К Резнику. Еще не знаю, что ему скажу. Но знаю, что молча глотать я это дерьмо точно не буду. И молча расписываться в этом унижении — тоже.

Я не помню, как дохожу до его кабинета. Ноги двигаются сами по себе, несут меня по длинному, гулкому коридору, который внезапно кажется бесконечным, как туннель в плохом сне. Мимо проплывают лица коллег, стеклянные стены переговорных, офисные растения в кадках. Все это — как в тумане, размытый, неважный фон для бури, которая вызревает у меня внутри. Ярость больше не обжигает — она превратилась в холодный, твердый стержень где-то в районе солнечного сплетения. Он дает иллюзию силы.

Секретарша Резника, молоденькая девушка с вечно испуганными глазами, увидев меня, вскакивает со своего места. Ее рот открывается, она пытается что-то сказать, преградить мне путь.

— Майя Валентиновна, к Владимиру Эдуардовичу сейчас нельзя, у него…

Я просто отмахиваюсь от нее, как от назойливой мухи, даже не замедляя шаг. Мой взгляд прикован к тяжелой дубовой двери его кабинета. Я толкаю ее с такой силой, что она с грохотом ударяется о стену, и звук эхом разносится по приемной.

Он сидит за своим огромным, похожим на аэродром столом. Идеально прямой, в безупречном костюме, с выражением полного спокойствия на лице. Он меня ждал. Я это знаю. Вижу по тому, как он даже не вздрагивает от моего вторжения, как медленно поднимает на меня взгляд, в котором нет ничего, кроме холодного, отстраненного любопытства. Как у энтомолога, разглядывающего под микроскопом редкое насекомое, пришпиленное булавкой к бархату.

— Майя Валентиновна, — голос ровный, почти бархатный, и от этого контраста с моим внутренним ураганом становится еще хуже. — Вы, кажется, не записывались на прием. Какой приятный сюрприз.

— Что это значит? — Я бросаю мерзкую писульку на полированную поверхность стола.

Резник даже на нее не смотрит. Вместо этого продолжает смотреть на меня, и в его темных глазах я вижу едва уловимую, почти издевательскую усмешку.

— Вы о чем, собственно? Снизойдите объяснитесь, а то я пока не очень понимаю, а играть с вами в шарады. Майя Валентиновна, у меня совершенно нет времени.

— Григорьева, серьезно, Резник? — Даже просто ее имя до крови царапает язык. — Рассчитываешь, что я просто так это проглочу? Новая структура? Можно факты, почему же «не справилась старая»?!

— Хм-м-м… — Он позволяет себе легкое, почти снисходительное движение бровью. — Мне кажется, в приказе все предельно ясно изложено. Учитывая важность предстоящей конференции и высокий статус гостей, компании необходим отдельный, доверенный орган и человек, который возьмет на себя всю представительскую и протокольную часть. Чтобы не отвлекать топ-менеджеров и технических специалистов по мелочам. У вас же сейчас, я слышал, какие-то жизненные трудности?

Резник говорит медленно, смакуя каждое слово, как гурман, наслаждающийся редким деликатесом. Каждая его фраза — это выверенный, отточенный удар хлыстом по оголенным нервам. Он использует корпоративный жаргон как оружие, как способ унизить и показать, где мое место.

Я пытаюсь держать себя в руках, не реагировать на очевидную провокацию.

Но черта с два это работает. Потому что во взгляде Резника разливается неприкрытое самодовольство. Он мудак, но проницательный мудак и прекрасно считывает мое уязвленное эго. Поэтому — добивает.

— Юлия Николаевна, — он как будто даже ее имя произносит так, что оно звучит как плевок в лицо, — как выяснилось в ходе предварительных консультаций, обладает выдающимися коммуникативными компетенциями и уникальным умением находить подход к людям самого высокого ранга. Кроме того, у нее уже есть опыт работы в кампании, прекрасные рекомендации от Гречко и никаких служебных помарок. Она идеально подходит для этой должности. Вы не находите?

Я смотрю на него, и не могу поверить, что это тот же человек, который несколько недель назад… Передергиваюсь от внезапной волны неприятного холодка по коже, потому что сейчас даже теплые швейцарские воспоминания начинают смахивать на постановку, в которой роль внимательного и чуткого любовника играл холодный, безжалостный монстр.

— Она некомпетентна, — цежу я, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — У нее нет ни опыта, ни знаний. Она понятия не имеет, как работать с правительственными структурами.

— Это мое решение, — его голос становится жестче, в нем появляются знакомые металлические нотки. — И оно не обсуждается. Я несу за него полную ответственность. Кроме того, как вы уже догадались, все решено — не на вашем уровне, Франковская.

Резник делает паузу, откидывается на спинку своего огромного кожаного кресла и скрещивает пальцы на животе. Его поза излучает власть и полное превосходство.

— А теперь давайте поговорим о ваших обязанностях, Майя Валентиновна. — Его тон становится елейным, почти ядовитым. — Вы ведь у нас профессионал. Всегда ратуете за командную работу. Так вот, пришло время доказать это на деле. Ваша задача — обеспечить новому руководителю полную и всестороннюю поддержку.

Я поджимаю губы.

Резник упивается своей властью. И, очевидно, безнаказанностью.

— Ты издеваешься, — выдыхаю я, чувствуя, как слабеют колени.

— Я констатирую факты, — отрезает он. — И даю распоряжения. В течение часа я жду на своем столе служебную записку о передаче всех дел, касающихся организации конференции, Юлии Николаевне Григорьевой.

Он начинает перечислять, и каждое слово — как пощечина.

— Списки аккредитации, которые вы лично выверяли до двух ночи? Передайте. Контакты пресс-служб министерств, которые вы нарабатывали месяцами? Будьте добры, поделитесь. Презентация, которую вы переделывали пять раз, чтобы она была безупречной? Уверен, Юлия Николаевна блестяще ее озвучит. Вся ваша титаническая работа, Майя Валентиновна, заслуживает самой высокой оценки. Но теперь пришло время уступить сцену тем, кто умеет блистать. А ваша задача, как профессионала, — обеспечить безупречную передачу дел. Вам ясны мои указания?

Каждое его слово — как гвоздь в крышку моего гроба. Он не просто забирает у меня проект, в который я вложила всю себя. Он заставляет меня собственными руками короновать ее, передать ей все плоды своего труда, обслужить ее триумф. Стать прислугой для этой токсичной суки.

— Нравится, да? — вырывается у меня. Голос дрожит от бессильной ярости. — Думаешь, что держишь бога за бороду?

— Нравится? — Резник удивленно вскидывает брови, играя роль оскорбленной невинности. — Я всего лишь распределяю обязанности и руковожу процессами. И делаю это в высшей степени компетентно, чего нельзя сказать о вас. Или… — он наклоняется вперед, его голос становится тише, интимнее, — или ты думала, что наше с тобой маленькое недоразумение дало тебе какие-то особые привилегии? Какую-то неприкосновенность? Ты сильно переоценила свою значимость, дорогая. Выходные в одной койке не гарантия место за столом, где принимаются настоящие решения. Это был просто… приятный бонус. Не более.

Меня будто ошпаривает кипятком. Он превращает в грязь абсолютно все и делает это с подчеркнутым удовольствием.

— Моя личная жизнь, Резник, — говорю я, и сама удивляюсь, откуда в моем голосе берется эта ледяная сталь, — не твое сраное дело. Но раз уж ты решили повспоминать прошлое, то давай я тоже внесу ясность. Моей ошибкой было не то, что я спала со своим начальником. Моей ошибкой было то, что я приняла за мужчину капризного, мстительного ребенка, который не умеет проигрывать. Ты наказываешь не нерадивую подчиненную. Ты просто устраиваете истерику, потому что эта женщина посмела тебе отказать.

Его лицо на мгновение искажается. Я все-таки попала. Прямо в его раздутое эго.

Но Резник быстро берет себя в руки.

— Какая проницательность, Майя, — цедит сквозь зубы. — Жаль только, что твой острый ум не помогает тебе быть более разборчивой в связях. И профессиональных, и… прочих. — Он делает паузу, его взгляд становится презрительным. — То ты вешаешься на татуированного мальчишку на глазах у всего офиса, то плачешь мне в жилетку, а потом просто расставляешь ноги перед чужим мужем. Мне точно нужно объяснять, почему я предпочитаю работать с кем-то более стабильным и предсказуемым?

— Мои связи тебя не касаются, — отрезаю я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — А что касается «стабильности»… Ты серьезно думаешь, что Григорьева — это про стабильность? Ты хоть знаешь, кого взял на работу? Или тебе просто нужен цепной пес, готовый выполнить команду «фас»?

— Выбор пса, Майя — прерогатива хозяина, — на губах Резника появляется ледяная улыбка. — А если тебя что-то не устраивает… Дверь, как ты знаете, всегда открыта. Даже для таких «незаменимых» специалистов, как ты. Подумай об этом. И не забудь про служебную записку. Час пошел.

Он откидывается на спинку кресла, давая понять, что разговор окончен. Аудиенция завершена.

Я смотрю на его самодовольное, лощеное лицо, и понимаю, что дальше разговаривать просто нет смысла.

Ни в какой коммуникации с этим ублюдком — больше нет смысла.

Я просто стою и смотрю на него. Долго. Пытаясь запомнить вот таким — живым воплощением моего самого важного жизненного урока.

Урока под названием: «На хуй всех мужиков!»

А потом молча разворачиваюсь. Подхожу к двери. Кладу пальцы на холодную металлическую ручку. И, уже не оборачиваясь, бросаю через плечо:

— Служебная записка будет на вашем столе ровно через час, Владимир Эдуардович. В конце концов, кто-то же должен делать настоящую работу.

Я выхожу из кабинета, чувствуя на спине его полный ярости взгляд.

Я не сломалась. Нет. Что-то во мне определенно умирает прямо в этот момент. Окончательно и бесповоротно. Вера в людей. Вера в справедливость.

Остается только выжженная земля.

И холодная, звенящая пустота.

И я.

Одна.