Глава 57

Дима почувствовал прикосновение чего‑то холодного к коже. Он открыл глаза и с усилием поднял голову, но тут же снова закрыл их: резкая боль ударила в виски, словно кто‑то вбил туда гвоздь.

— Чёрт… — простонал он, закряхтел и повернулся на бок.

Снова что‑то холодное коснулось плеча. Он раздражённо стряхнул, лицом зарылся в подушку. Виски гудели, затылок ныл, глазницы сдавливало так, будто на них надели железный обруч. К горлу подступал тошнотворный ком, и Дима сглотнул, пытаясь его удержать.

Он попытался встать. Медленно, осторожно. Облокотившись на руки, приподнялся и приоткрыл один глаз: темно. Оглянулся за спину и понял, что он не один.

Анжела?

Но тут же пришло осознание: нет, это не могла быть Лика. Что‑то в этой ситуации было не так. Совсем не так.

Дима откинул одеяло и заставил себя встать. Его слегка повело, и он, отступив от кровати, рукой схватился за шкаф. Тот качнулся вместе с ним. Несколько секунд приходил в себя, дыхание сбивалось, а в ушах шумело. Потом нащупал выключатель на стене и щёлкнул им.

Комнату залило тёплым светом, но он не спас от вспышки новой боли в висках. Дима зажмурился и, помотав головой, попытался прогнать туман перед глазами.

На постели лежала Катя.

Он коротко, глухо выругался, и стащил с неё одеяло. Она тут же закопошилась, просыпаясь или делая вид. Открыла глаза и сосредоточила на нём сонный взгляд.

— Привет, — хрипло, но приторно мягко произнесла она. Улыбнулась, откидывая назад тёмные пряди волос.

Дима моргнул, приходя в себя. Мозг отказывался включаться, мысли путались, перед глазами всё плыло. Боль накатывала волнами, то отступая, то снова ударяя в голову, как молот по наковальне.

Катя села, подвигаясь к изголовью кровати и поджимая ноги.

— Ты как? Тебе плохо стало… — начала она заботливо.

Но он уже всё понял. Понял, и внутри что‑то оборвалось. Не мог даже злиться по‑настоящему, потому что боль в башке отодвигала на второй план все эмоции. Ему хотелось просто взять и оторвать собственную голову, чтобы не чувствовать этого кошмара.

Дима сжал пальцами виски и тяжело вздохнул. Посмотрел на Катю, чуть прищурившись.

— Какого хрена ты тут забыла? — голос прозвучал хрипло, с надрывом.

Она невинно взмахнула ресницами:

— Я же говорю, тебе стало плохо…

Он перебил:

— А скорую чего тогда не вызвала?

Катя замерла. Не поняла: пошутил он или нет. Пожала плечами, не зная, что ответить. Глаза забегали по комнате.

Дима окинул взглядом кровать, и замер. Из‑под подушки, на которой спала Катя, торчал телефон. Его телефон.

Она заметила, как изменился его взгляд, и нервно натянула его футболку на колени.

Моя футболка...

Он опустил голову, глядя на себя... только сейчас понимая, что и сам без одежды. В гудящей голове зашелестели шестерёнки. Детали начали складываться в картину.

Картину, от которой в груди заклокотала злость... сначала тихая, потом всё сильнее, разгораясь, как угли под натиском ветром. Он сжал кулаки, чувствуя, как гнев усиливается.

— Что ты сделала? — тихо, почти шёпотом спросил он.

Катя побледнела. Её руки задрожали. Она попыталась что‑то сказать, но слова застряли в горле.

— Я… я просто хотела… — начала она, но он перебил:

— Молчи.

Дима сделал шаг назад и провёл рукой по волосам. В голове крутились обрывки воспоминаний.

— Мой телефон? — он указал на торчащий из‑под подушки аппарат.

— Он… он там лежал, — пролепетала Катя. — Я не трогала!

— Я и не сомневался, — отрезал он. — Переодевайся и выметайся отсюда.

Она открыла рот, но не нашлась с ответом. В глазах — страх, смешанный с отчаянием.

Дима резко выдернул телефон из‑под подушки. Зажал кнопку, включая.

— Я сказал: выметайся, — сказал он Кате. Голос прозвучал твёрдо, без эмоций. — Или тебе помочь?

* * *

Катя была в отчаянии, на грани срыва. Она села на чемодан, и тот чуть покачнулся, но устоял. Огляделась вокруг. Вокзал гудел: голоса, объявления по громкой связи, топот ног, скрип тормозов подъезжающих автобусов. Всё сливалось в один раздражающий гул.

Она посмотрела на табло с расписанием пригородных рейсов: буквы прыгали перед глазами, никак не хотели складываться в осмысленные строки. Закрыла глаза, сделала глубокий вдох... воздух пах пылью, бензином и ещё чем‑то кислым, вокзальным.

Не может быть, чтобы всё вот так закончилось. Не может.

Она не могла принять мысль о том, что эта женщина — Анжела — может быть так дорога Диме. Что он предпочёл её, вычеркнув Катю из своей жизни одним коротким «выметайся». Эти слова звенели в ушах, будто он выкрикнул их в самое ухо.

Он просто не понимает. Он запутался. А она… что он в ней нашёл?!

Прошла к стоянке. Ноги будто не её, будто кто‑то дёргал за ниточки, заставляя переставлять их одну за другой. Автобус стоял, распахнув двери, как огромная серая пасть. Она поднялась по ступенькам, отдала билет, села у окна. Стекло было холодным. Катя прислонилась лбом к нему, чувствуя, как прохлада немного отрезвляет.

Автобус тронулся. Здания поплыли назад, вокзал отдалился, превратился в точку, потом исчез совсем. Мимо проносились деревья, столбы, редкие дома... всё сливалось в серую полосу.

Катя сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была слабой, почти незаметной, но она её ощутила. И это помогло.

Я не позволю этой женщине быть с Димой... Ни за что. Он мой. Он просто забыл об этом. Запутался. Я всё исправлю.

Мысли наскакивали друг на друга. В груди клокотала смесь злости, обиды, ревности и унижения.

— Он не может так просто взять и отказаться от нас, — прошептала она, сама не заметив, что сказала это вслух.

Соседка покосилась на неё, чуть приподняв брови. И Катя отвернулась к окну.

Сначала нужно успокоиться... Собраться. Всё продумать. На этот раз — без ошибок.

Вернуть его.

Автобус покачивало. И Катя, откинувшись на спинку сиденья, закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Димы — его взгляд, когда он сказал «выметайся». Резко, без колебаний.

Успокойся, Катя. Всё наладится.

Дыхание выровнялось. Пульс замедлился. В голове постепенно выстраивалась стратегия... пока ещё туманная, но уже имеющая очертания.

* * *

Дима вместе с Максом подъезжали к Суздалю. За окном мелькали берёзы, поля, редкие домики... пейзаж плыл, будто в замедленной съёмке. Дима смотрел вперёд, но видел не дорогу, а лицо Анжелы.

После разговора с Игорем он понял: дело плохо. Совсем плохо. Игорь говорил сдержанно, но между строк читалось: «ты попал, парень». Анжела не станет терпеть эти качели. Она просто отрежет все пути и пойдёт дальше. Без оглядки.

Макс покосился на друга:

— Расслабься. Она не из тех, кто рубит сгоряча.

— Ну да... — тихо ответил Дима.

— А ты сам‑то разобрался, чего хочешь? — спросил Макс.

— А я разве сомневался?..

Макс промолчал, чуть качнув головой. А Дима, опустив окно, глубоко вдохнул. В голове всплыли обрывки воспоминаний: чёртов йогурт, Катя, её голос... уговаривающий, обеспокоенный. Потом пустота. Пробуждение... и осознание, что всё пошло не так.

Ничего ведь не было. Не было же? Так?

Макс постучал пальцами по рулю:

— Сейчас доедем. Разберёшься. Объяснишься.

Дима сжал кулаки, потом заставил себя расслабить пальцы.

Вдруг она не захочет слушать? Но где‑то глубоко теплилась надежда. Слабая, хрупкая, но живая.

Машина свернула на развилке, и Макс уверенно повернул влево.

Дима достал телефон, набирая номер Анжелы ещё раз. Гудки пошли — длинные, тягучие. Он затаил дыхание.

Возьми трубку. Пожалуйста, возьми трубку.

Но нет...

Выругался вполголоса, так и не дозвонившись, и сжал телефон в руке. Экран погас, отразив в стекле его хмурое лицо.

Затем написал:

Нам нужно поговорить.

Сообщение повисло без ответа. Она его даже не читала.

Машина Макса остановилась в знакомом дворе. Дима замер на секунду, глядя вперёд. Двор казался чужим, будто он не был тут целую вечность, хотя прошёл всего день.

Перед тем как выйти, он поднял взгляд на окна квартиры, и заметил тусклый свет: мерцающий, неровный, будто от включённого телевизора.

Он вышел из машины, и сделал шаг к подъезду. Но вдруг замер. Взгляд зацепился за мусорный бак у тротуара. Из него торчал букет пионов — его пионов. Стебли перекручены, лепестки опали, а бутоны поникли, будто их вырвали из жизни раньше срока.

Дима застыл, глядя на цветы. В груди что‑то оборвалось.

— Ну, ты идёшь? — окликнул его Макс из машины.

— Да, — глухо ответил Дима. — Иду.