Глава 65

Дима вышел из ювелирного магазина, будто на секунду вынырнул из другого мира... там, среди витрин и приглушённого света, всё казалось проще: выбрал, заплатил, получил. А тут, на улице, воздух вдруг стал густым, и каждый шаг давался с усилием. Он сел в машину, словно прячась от чужих взглядов, и только тогда, когда захлопнул дверь, отрезав себя от городской суеты, открыл футляр.

Внутри лежало кольцо из белого золота, с сапфиром в центре, окружённым россыпью крошечных бриллиантов. Камень отливал то глубокой синевой, то вдруг вспыхивал холодным огнём, стоило свету упасть под нужным углом. Дима смотрел на него, и в груди всё сжималось от страха: а вдруг не то? Вдруг она подумает, что он торопится? Или решит, что это намёк? Хотя… почти намёк. Почти.

Он захлопнул коробочку с тихим щелчком. Звук прозвучал в салоне неожиданно громко, будто поставил точку в каком-то негласном споре с самим собой. Положил её на соседнее кресло, будто боялся, что, если будет держать в руках, не выдержит и снова откроет. Завёл двигатель, и машина плавно тронулась с места, но спокойствие это было обманчивым: внутри у всё дрожало, как натянутая струна.

То и дело он косился на футляр, будто он мог сам по себе дать ему знак: «Всё будет хорошо». Но он молчал, лишь поблескивая краем крышки, когда на неё падал свет. Дорога тянулась, минуты ползли, и с каждой из них волнение нарастало, сплетаясь с каким-то странным, горьковатым предвкушением.

Наконец, он доехал до дома, где жили родители Анжелы. Припарковался чуть в стороне, чтобы не стоять прямо под окнами. Ему казалось, что так будет менее… навязчиво. Достал телефон, пальцы чуть подрагивали, пока набирал её номер. Она ответила не сразу. Прошли три, может, четыре гудка, и в этой паузе ему вдруг показалось, что всё рушится, ещё даже не начавшись.

— Алло? — её голос прозвучал немного рассеянно, будто она была занята чем-то важным и отвлекаться не хотела.

— Ты у родителей? — выпалил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, как будто это самый обычный вопрос, а не ключ ко всему, что должно произойти.

— Да, — ответила она, и в этом «да» слышалось что-то… не то чтобы холодное, но отстранённое, будто между ними вдруг выросла тонкая, почти невидимая стена. — Но я уже собиралась выходить.

— А ты? — спросила она после короткой паузы, и он вдруг понял, что сам не знает, как ответить. «Я тут, сижу в машине, сжимаю в кармане коробочку с кольцом, потому что боюсь, что ты его не примешь» — так ведь не скажешь.

— Я возле дома, — сказал он, и слова прозвучали до смешного сухо, почти официально. — Твоих родителей.

Она помолчала секунду, будто переваривая эту информацию, а потом сказала:

— Выйду через пять минут.

Дима хотел было предложить подняться, сказать: «Давай я зайду, поболтаю с твоими родителями, сделаю вид, что мы просто старые друзья», — но что-то в её голосе остановило его. В нём не было раздражения, нет, но была эта самая неловкость, будто ей хотелось поскорее вырваться из квартиры, из-под пристальных взглядов, из этой атмосферы, где каждый вопрос звучал как допрос.

— Может, мне подняться? — всё же спросил он, скорее по инерции, чем всерьёз надеясь на «да».

— Нет, — быстро ответила она, и в этом «нет» было столько облегчения, что он сразу всё понял. — Я сама.

По её голосу он уловил это — ей действительно было не очень удобно говорить. Будто родители где-то рядом, прислушиваются, строят догадки. И он вдруг почувствовал себя виноватым — за то, что втянул её в эту игру, за то, что вообще решил сделать этот подарок именно сегодня, именно так.

— Я понял, — сказал он уже спокойнее, будто сбрасывая с плеч тяжёлый плащ. — Хорошо. Тогда жду тебя.

И отключился, не дожидаясь ответа, потому что больше добавить было нечего. Коробочка по-прежнему лежала на соседнем кресле, и теперь она казалась не символом чего-то прекрасного, а маленьким грузом, который он сам себе выбрал. Дима откинулся на спинку сиденья, посмотрел в окно на тускло освещённый подъезд и подумал: «Пять минут. Всего пять минут, и всё станет ясно».

* * *

Анжела поцеловала родителей — коротко, будто прикрывая этим жестом свою неловкость, — и, переступив порог, с тихим стоном выдохнула, словно сбрасывая с плеч невидимый, но тяжёлый плащ. Воздух в прихожей ещё хранил запах маминого кофе и папиных старых газет — привычный, уютный, а оттого сейчас почти враждебный. Разговор и правда вышел не из лёгких. Впрочем, «не из лёгких» — слишком мягко. Это было как стоять босиком на битом стекле и делать вид, что не больно.

Но рассказать она должна была. Рано или поздно они бы всё равно узнали — от соседки, от тёти Люды, от кого-нибудь из знакомых, кто непременно добавит от себя пару пикантных деталей. Сказать, что родители были удивлены, — это всё равно что назвать цунами «сильным ветром». Мало того, что это был Дима — мальчишка, которого отец когда-то учил завязывать шнурки, а мама угощала печеньем после школы, — так ещё и эта проклятая разница в возрасте. Десять лет. Цифра, которая в их глазах, видимо, сразу превращалась в непреодолимую пропасть. Анжеле казалось, что эту разницу чувствовали все вокруг, кроме неё самой. Для неё эти десять лет не были ни стеной, ни лестницей, ни даже тенью — они просто не существовали. Рядом с Димой она, женщина, успевшая устать от взрослых игр и пустых обещаний, впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Так, будто мир наконец-то перестал быть слишком острым по краям.

Отец нахмурился, вздохнул, опустил голову и принялся массировать переносицу — этот его жест Анжела знала наизусть: он означал, что папа пытается удержать эмоции, не дать им прорваться в резком слове. Мама вскинула брови, открыла рот, будто собиралась обрушить на дочь поток вопросов, но так ничего и не сказала. И это молчание, густое, как остывший кисель, длилось несколько минут, показавшихся Анжеле вечностью. Она стояла, теребя край свитера, и понимала: им просто нужно это переварить. Не принять — пока рано требовать принятия, — а хотя бы уложить в голове. Они примут. Обязательно. Просто не сегодня.

И именно в тот момент, когда Анжела наклонилась, чтобы застегнуть молнию на сапоге — движение вышло каким-то дёрганым, нервным, — в тишине прихожей резко, почти вызывающе, раздалась мелодия телефона. Дима. Вопрос «Когда вас ждать? Обоих?» застал её врасплох, ударил под дых. Она выпрямилась, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец, и покосилась на маму. Та стояла, сложив руки под грудью, и переводила взгляд с мужа на дочь, будто следила за немым теннисным матчем. Анжела пожала плечами — жест получился беспомощным, детским, — и взяла трубку.

— Да, я выхожу, — сказала она Диме, глядя прямо в мамины глаза, в которых читалось столько невысказанных вопросов, что хватило бы на три допроса. — Уже спускаюсь. Пять минут, ладно? — Голос звучал чуть выше обычного, натянутый, как струна. Она быстро закончила разговор, сбросила вызов и, не давая себе времени на раздумья, повернулась к отцу. — Может, на выходных? — выпалила она, и фраза повисла в воздухе, нелепая и хрупкая, как мыльный пузырь. — Я вам всё ещё раз расскажу. Спокойно.

Мама чуть опустила руки, и в этом едва заметном движении промелькнуло что-то похожее на облегчение. Отец перестал мять переносицу, поднял голову и посмотрел на дочь долгим взглядом — не сердитым, нет, скорее усталым и немного растерянным.

— На выходных так на выходных, — наконец проговорил он, и голос его прозвучал неожиданно мягко, будто он сам хотел верить, что за эти дни всё как-то… утрясётся. — Только не тяни.

Анжела кивнула, схватила с вешалки шарф, накинула его на плечи, даже не завязав, и потянулась к ручке двери. Ей хотелось выбежать, глотнуть холодного уличного воздуха, прижаться к Диме и просто выдохнуть: «Всё позади». Хотя она и знала, что позади — только первый раунд.

Она выскользнула за дверь, прикрыв её за собой чуть тише, чем хотелось, и прислонилась спиной к стене в коридоре. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Но уже через секунду она оттолкнулась от стены, расправила плечи и засеменила вниз по ступенькам, чувствуя, как с каждым шагом напряжение понемногу отпускает.

Вышла из подъезда и увидела Диму. Он стоял у подъезда, подняв воротник лёгкой ветровки и пряча руки в карманах. Весь этот тяжёлый разговор вдруг стал казаться не концом света, а просто… эпизодом. Одним из тех, которые случаются, но не определяют всё остальное.

Лика на секунду замерла, будто ноги сами отказались идти дальше. Ветер слегка шевелил тёмные волосы Димы, отрывая их ото лба, и в этом небрежном движении было что-то до боли родное. Он улыбнулся... не широко, не напоказ, а так, как улыбаются, когда видят того, по кому изнывали. Зашагал к ней, сразу, без паузы, будто боялся, что если остановится хоть на миг, она снова растворится в этой серой, промозглой суете. Он чувствовал её напряжение... оно висело вокруг неё, как невидимая пелена, и он хотел сорвать её, разогнать, стереть одним только своим присутствием.

Анжела пошла ему навстречу. Шшаг, другой, третий... и с каждым из них воздух будто становился чуть чище, чуть легче.

Ещё шаг. Он просто сгрёб её в охапку, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она мираж, который рассеется от первого же порыва ветра. Его Пальцы зарылись в её волосах. Носом уткнувшись в её висок, Дима глубоко вдохнул.

Она носом уткнулась ему в грудь, в плотную ткань, за которой чувствовалось живое тепло. Коротко выдохнула... с тихим, почти неслышным стоном облегчения.

— Привет, — сказала она.

Её голос прозвучал глухо, будто доносился откуда-то изнутри, из самой глубины усталости и радости одновременно.

Он поцеловал её висок: легко, едва касаясь. Затем слегка отстранился, заглядывая в глаза. В них ещё плескалась тень сомнений или... неуверенности?..

— Я не видел тебя три дня, — тихо сказал он.

И в этих словах была только голая, ничем не прикрытая правда.

Анжела чуть улыбнулась, и провела ладонью по его плечу, будто проверяя, настоящий ли он.

— Я тоже. — прошептала она.

— Как прошёл разговор?

— Непросто, — призналась она, кутаясь в шарф, который так и не завязала. — Они… им нужно время.

Дима кивнул, не отводя взгляда, и большим пальцем провёл по её скуле... лёгкое, невесомое движение, от которого у Лики внутри что-то дрогнуло и медленно, неохотно начало оттаивать.

— Я же говорил, что надо было вместе сразу идти. — спокойно сказал он. — Ты не обязана делать это в одиночку. Если хочешь, я могу с ними поговорить. Просто сесть и сказать: я её люблю, и я никуда не денусь. Без пафоса и красивых слов. Просто факты.

Она покачала головой, чуть крепче прижимаясь к нему, будто хотела впитать его уверенность, как сухая земля впитывает долгожданный дождь.

— Всё нормально, — тихо ответила она. — Пусть немного уляжется. На выходных. Я сказала, что мы придём на выходных.

Он помолчал секунду, будто взвешивая её слова, а потом чуть улыбнулся. На этот раз шире, свободнее.

— Отлично, — согласился он, обнимая её уже не так отчаянно, а просто по-хозяйски, надёжно. — На выходных так на выходных. А сейчас… сейчас давай просто уйдём отсюда. А то меня не покидает ощущение, что за нами следят...

Анжела рассмеялась. Тихо, но искренне. Подняла голову и посмотрела на окна родителей.

Ничего подозрительного.

— Не накручивай...

Дима прижал её к себе ещё на мгновение: крепко, но бережно. А потом, не отпуская её руки, повёл прочь от подъезда, к автомобилю.

— Что на счёт перекусить? Ты ела?

— Если честно — кусок в горло не лез. Так что, я очень голодна.

— Я к твоим услугам. — Дима распахнул дверь и успел подхватить футляр с кольцом, и спрятать его в кармане. — Дверь сегодня поставили новую. И запаха уже почти нет.

* * *

Дима поставил посуду в раковину и включил воду. Та ударила в эмаль с резким, почти сердитым звуком, будто сама была не в духе. Он обернулся. Анжела к тому моменту уже привела кухню в порядок и теперь подошла к окну, бёдрами облокачиваясь на подоконник.

— Моя помощь нужна? — спросила она, стараясь, чтобы голос прозвучал буднично, но в нём всё равно проскочило что-то ломкое, будто она сама не знала, чего хочет: чтобы он сказал «да» и дал ей дело, или «нет» и просто подошёл.

Дима усмехнулся... криво, по-мальчишески, и качнул головой, принимаясь мыть тарелку, будто это было самое важное занятие на свете.

— Можешь обнять меня, пока я занят, — бросил он, не глядя, но плечи его чуть напряглись, будто он ждал её шага, как ждут сигнала светофора на пустой дороге.

Анжела медленно приблизилась и обняла его сзади, щекой прижимаясь к широкой спине. Ткань футболки была тёплой, чуть влажной от пара, и пахла им: терпко и свежо одновременно, знакомо, до мурашек. Она едва не замурлыкала от этого простого, почти детского удовольствия — быть рядом, касаться, чувствовать, как под кожей ходит напряжение.

Провела пальцами по его торсу... медленно, выше, обводя грудные мышцы, спускаясь к прессу, а потом, не удержавшись, чуть задержалась у пояса штанов, едва задевая резинку. Дима замер... на долю секунды весь мир будто выключили, оставив только шум воды и этот тихий, опасный момент. Протяжно выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз, и выключил воду. Кран скрипнул глухо, и тишина стала почти оглушительной.

— Это провокация? — спросил он, не оборачиваясь, но голос звучал взволнованно.

Она угукнула, уткнувшись носом ему между лопаток, и улыбнулась сама себе, в темноту его спины. Сердце у него колотилось так, что она чувствовала каждый удар, даже сквозь шум, который ещё секунду назад наполнял кухню.

Он помолчал...

Лика потянула резинку его спортивных брюк чуть вниз, буквально на сантиметр, дразня, проверяя, насколько тонкой стала грань.

Дима тихо зарычал... Опустил голову, следя, как её пальцы скользят по ткани, будто боялся поверить, что это происходит. Потом тихо выругался. Сжал губку в кулаке так, что пена просочилась сквозь пальцы и повисла белыми лентами.

И вдруг выдохнул. Резко, будто нырнул в холодную воду. Развернулся. Её рука тут же выскользнула, и Анжела сделала шаг назад, сама не зная, зачем: то ли чтобы дать ему пространство, то ли чтобы посмотреть, пойдёт ли он за ней.

И он пошёл. Мгновенно, без раздумий, перехватил её за талию, притягивая обратно, так близко, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений. Обхватил её голову обеими руками, пальцы были в пене, и она почувствовала, как та липко мазнула по волосам. Секунда, и он припал ртом к её губам. Не нежно, не осторожно, а жадно, будто хотел выпить её целиком, и в этом порыве было столько правды, что у Анжелы подкосились колени.

Она пискнула ему в рот... от неожиданности, от восторга, от того, что земля ушла из-под ног. Потеряла равновесие, но Дима тут же подхватил её под бёдра, легко, будто она ничего не весила, и усадил на прохладный край стола. Холод только обострил ощущение тепла его рук, его дыхания, его тела, которое прижималось к ней, не давая ни шанса отстраниться.

Прижался губами к её шее... сначала к ямке под ухом, потом ниже, туда, где пульс бился так отчаянно, что, казалось, его можно было увидеть. Пальцы скользнули по краям её шёлкового халата, чуть раздвигая полы, обнажая линию ключиц, изгиб плеча, край бордового бюстгальтера — красивого, дерзкого.

Спустился губами ниже, к груди, и Анжела невольно выгнулась от того, как остро, почти больно, отзывалось тело на каждое прикосновение. Развела ноги чуть шире, сама того не замечая, и Дима тут же понял этот молчаливый сигнал, придвигаясь ближе, подходя к ней вплотную.

Его пальцы скользнули по её плечам, стягивая халат, и Лика позволила ему это, откинувшись назад, опираясь на локти, и глядя на него из-под полуопущенных ресниц.

Дима поймал этот взгляд, задержал его на секунду, будто хотел запомнить каждую деталь: как свет ложится на её кожу, как дрожат ресницы, как в глазах мелькает то ли смех, то ли слёзы.

Вжался пахом, и стянул халат по её плечам, распахивая его ниже пояса и сдвигая трусики. Лаская, пальцами и растирая влагу. Стискивая челюсти от желания.

Анжела не сдержала стон. Откинула голову, снова подняла, наблюдая за его движениями взглядом с поволокой... от сбитого дыхания и от того, как странно и правильно всё это ощущалось: кухня, пена на волосах, остывающий город за окном и он — здесь, сейчас, её. Дима перехватил её взгляд, спустил брюки с нижним бельём, и плавно вошёл в неё, полностью заполняя собой...

* * *

Ночь стелилась по комнате плотным, мягким покрывалом. Блики от экрана телевизора прыгали по стенам, по лицу Димы, по Анжеле, будто пытались что-то ей сказать, да не находили слов. Она почти не слышала, о чём там вещают про чувашские пироги и травяные чаи; мысли крутились по одному и тому же замкнутому кругу, как загнанная в угол кошка.

Анжела мягко перебирала его волосы... пряди цеплялись за пальцы, тёплые, чуть взъерошенные. Она смотрела в телевизор, но видела перед собой не пейзажи Чувашии, а тот вечер: резкий свет фонаря, чужие голоса, пожарные машины, полиция. Катя...

Дима, будто чувствуя, как её мысли снова сворачивают туда, куда ей не хотелось, нежно провёл кончиками пальцев по её ноге, обводя колено, словно хотел этим движением вернуть её сюда, в эту комнату, в эту минуту.

— Ты уверен, что она больше не побеспокоит тебя? Нас?.. — спросила Анжела.

В её голосе прозвучало не столько сомнение, сколько усталость от ожидания беды, которая всё никак не приходила, но и не уходила... просто стояла где-то за спиной и дышала в затылок.

Дима перекатился с бока на спину и заглянул ей в лицо, на котором плясали эти самые голубые блики. В них его глаза казались почти нереальными, какими-то киношными, но тревога в них была самая настоящая. Анжела перехватила этот взгляд: прямой, без попыток спрятаться.

— Она будет здесь ещё какое-то время, — спокойно, даже буднично ответил он, будто речь шла не о женщине, из-за которой у них обоих жизнь встала на паузу, а о соседке, которая задержалась в отпуске. — Её отец сейчас занимается этим вопросом. Если у него всё получится, то в ближайшее время её отправят в Екатеринбург. Психиатрическая экспертиза. И если адвокаты сделают свою работу хорошо, то на принудительное лечение.

Анжела вздохнула... не тяжело, не с надрывом, а так, как вздыхают, когда понимают, что самое страшное уже позади, а остальное — просто хлопоты. Провела кончиком пальца по пластырю на его брови... шершавому, чуть отставшему по краям, и тихо, почти шёпотом, произнесла:

— К врачу ты так и не обратился…

Дима коротко хмыкнул, с этой своей мальчишеской усмешкой, которая всегда появлялась, когда он хотел сделать вид, что всё ерунда, царапина, пустяк.

— Я так понимаю, что и твой медик никуда не обратился, — парировал он, чуть приподнимая бровь, и в этом движении было столько привычной дерзости, что Анжела невольно улыбнулась.

Она отвела взгляд, слегка хмурясь. Она опасалась, что Артём воспользуется своими связями, напишет заявление, перевернёт всё вверх дном… А теперь, спустя несколько дней, она о нём почти забыла.

— Во‑первых, он не мой, — тихо, но твёрдо сказала Лика, будто эти слова нужно было произнести вслух, чтобы окончательно поставить точку. — А во‑вторых, я рада, если это так… Я о том, что он не стал поднимать шум и просто отступил.

Дима хотел спросить, как Артём вообще тогда там оказался — в том баре, в тот самый момент, когда всё пошло наперекосяк. Вопрос уже вертелся на языке, острый и неудобный, но он вовремя прикусил язык. Не сейчас. Не среди этих голубых бликов, не когда она наконец-то перестала сжиматься от каждого шороха.

Вместо этого он поднялся с её колен. Медленно, будто нехотя отрываясь от её тепла, и, сказал:

— Подожди секунду, — встал с кровати.

Дима вышел из комнаты. Дверь тихо щёлкнула, и на секунду в комнате стало как-то слишком пусто, будто из неё разом выкачали весь воздух. Анжела прислушалась, ловя каждый звук: скрип пола в коридоре, шорох, будто он что-то доставал, потом быстрые, чуть сбивчивые шаги обратно. Она сделала звук на телевизоре тише... настолько, что голос ведущего про какой-то чувашский фестиваль превратился в невнятное бормотание, почти шёпот.

Он вернулся быстро, почти ворвался, но тут же будто притормозил, стараясь выглядеть спокойно. Лика сразу заметила, что в руке он что-то прятал. Пальцы были сжаты, и костяшки побелели, выдавая напряжение. Анжела вскинула брови, и смахнула волосы с лица. Жест получился нервным, будто она пыталась стряхнуть с себя эту внезапную, колючую тишину. С интересом, но уже с лёгкой опаской посмотрела на него.

Дима улыбнулся... но улыбка вышла кривой, натянутой. Было видно, что он нервничает так, что слова застревают где-то в горле, не доходя до языка. Он включил торшер, и свет ударил по комнате тёплым, но резким пятном, и вдруг всё стало слишком отчётливым: морщинки у его глаз, тень от ресниц, дрожь в пальцах. Присел на корточки возле кровати, низко, почти касаясь коленями пола, и, сглотнув ком в горле, сказал:

— Это для тебя.

Слова прозвучали просто, без пафоса, но от этой простоты у Анжелы вдруг защипало в носу... будто он не подарок ей предлагал, а кусочек себя, и боялся, что она его не примет. Он так сильно нервничал, что не находил нужных слов. Казалось, они терялись по пути из головы в рот, рассыпались где-то между сердцем и языком.

Анжела подползла ближе, не сводя с него глаз, потом перевела взгляд на его руку. Его пальцы разжались, и в ладони открылся квадратный серебристый футляр. Лика удивлённо спросила, будто не веря:

— Что это?

Дима прочистил горло, будто пытался вытолкнуть из себя лишние эмоции, и ответил:

— Подарок.

Она почувствовала, как к щекам прихлынула кровь. Это было неожиданно... как будто кто-то резко распахнул окно в душной комнате. Моргнула несколько раз, переводя взгляд с него на футляр и обратно, пыталась сложить эти два кусочка в одну картинку, но они никак не хотели стыковаться.

— Открой, — тихо сказал он.

Анжела кивнула. Обхватила футляр чуть дрожащими пальцами и, задержав дыхание, откинула крышечку. На бархатной подкладке лежало колечко... тёмно‑синий камень, похожий на сапфир, глубокий, будто в нём пряталась целая ночь, а вокруг — россыпь прозрачных кристаллов, ловивших свет и рассыпавших его крошечными искрами.

Она поджала губы, непонимающе взмахнула ресницами, и вдруг поняла, что боится произнести то, что крутится на языке. Но всё же спросила, запинаясь:

— Это же не… — и не закончила, потому что не смогла вытолкнуть это слово — «предложение» — из себя, будто оно было слишком тяжёлым.

Дима тут же продолжил за неё, будто боялся, что она додумает не туда:

— Ты же не готова к предложению? Я знаю. — Потёр переносицу, желая стряхнуть с себя неловкость. — Это подарок. Просто подарок. Хочу, чтобы ты приняла его.

В его глазах читалась такая смесь надежды и страха, что у неё внутри что-то дрогнуло и медленно, неохотно начало таять. Он растерянно смотрел на неё, но краешек губ всё равно улыбался. Словно даже если она скажет «нет», он всё равно будет считать этот вечер хорошим.

Анжела шумно вздохнула. Улыбнулась... сначала неуверенно, потом шире, и потянулась к кольцу.

— Оно прекрасно, — тихо сказала. Ее голос прозвучал чуть хрипло, будто она слишком долго молчала, а теперь слова давались с трудом.

Вытащила колечко, и Дима тут же захлопнул футляр и отложил его в сторону. Резко. Просто хотел убрать всё лишнее и оставить только это мгновение. Перехватил её руку, забрал кольцо и спросил, глядя ей прямо в глаза:

— Можно я?

Она коротко и без лишних слов кивнула, потому что говорить сейчас было почти невозможно.

Дима присмотрелся к её рукам... к пальцам, тонким и изящным, с аккуратным маникюром. И выбрал средний палец на левой руке. Медленно надел кольцо, будто каждое движение должно было быть правильным, без спешки, без ошибки. И когда оно село точно, он выдохнул с таким облегчением, будто только что решил самую сложную задачу в своей жизни.

— Угадал с размером, — пробормотал он, будто сам себе не верил, и улыбнулся... уже спокойно, без напряжения.

Кольцо смотрелось потрясающе: тёмно‑синий камень оттенял её кожу, а маленькие бриллиантики вспыхивали при каждом движении, как маленькие звёзды. Анжела тихо произнесла:

— Спасибо.

Потянулась руками к его лицу. Провела пальцами по колючей щетине, чувствуя, как под кожей ходит напряжение, и прижалась губами к его губам... мягко, бережно.

Он ответил. Сначала осторожно, будто боялся спугнуть этот момент, а потом жадно, страстно, забираясь на неё, и прижимая к себе так, что между ними не оставалось ни воздуха, ни сомнений. Но вдруг замер, тяжело дыша, и заглянул Лике в глаза. В них плясали отсветы от торшера, делая их почти золотыми.

С ухмылкой, в которой было столько мальчишеского азарта, что она невольно улыбнулась в ответ, произнёс:

— Но предложение кое‑какое всё же есть.

Анжела выгнула бровь, чувствуя, как сердце снова срывается в галоп.

— Интрига? — спросила она, стараясь звучать легко, но голос всё равно дрогнул.

Он хмыкнул, провёл пятернёй по лицу, стряхивая наваждение и вновь подступающую нервозность.

— Ты не обязана соглашаться. Я не обижусь или что-то в этом роде... — Вдох. — Мне предложили работу… в Питере. — Выдох... — Я был бы счастлив, если бы ты поехала со мной.

Несколько секунд Анжела просто смотрела на него. Информация оседала в голове чуть медленнее, чем она хотела... как песок в перевёрнутой бутылке, который никак не может пробиться сквозь узкое горлышко. Потом сглотнула, провела языком по губам, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и восторга. Её переполняли чувства...

Дима вскинул брови и вдруг стал похож на щенка, который принёс хозяину мячик и ждёт, погладят ли его по голове.

Пластырь на брови смялся.

Тогда она наклонилась к его лицу, и мягко поцеловала... так, будто хотела сказать этим поцелуем всё, что не умела выразить словами. Обвела ладонью его лицо, чувствуя колючую щетину, тепло кожи, и тихо, шёпотом, произнесла:

— Всегда мечтала уехать в Питер.

Дима замер на секунду, будто прислушиваясь к этим словам, проверяя, не приснились ли они ему. А потом улыбнулся... широко, свободно, так, что у Анжелы внутри всё перевернулось и встало на свои места.

И комната, ещё минуту назад казавшаяся тесной и чужой, вдруг стала просто местом, откуда они начнут свой путь — туда, где впереди будет новый город, новые улицы, новые рассветы и новые моменты.

Анжела протянула руку, обхватывая его крепкую шею. Провела большим пальцем по выпуклой венке, засматриваясь.

— Ещё кое-что... — Произнесла, переводя взгляд на его глаза.

— М? — Его брови подпрыгнули.

— Хотела сказать... — Анжела нервно заелозила под ним. Потом застыла. И добавила: — Я люблю тебя... Мить.

Конец