Глава тридцать первая: Руслан

В левой папке, которая лежит на моем столе — работа. Там все отлично, отлажено и работает четко, как швейцарские часы. С поляками я все прогнул, подписал и вытащил на тот уровень, на который пару лет назад бы даже не замахивался. Но все, что у меня сидело в печенках последние недели — я выплеснул в работу. Взял себя за одной место и потащил из болота, прикинув, что женщины приходят и уходят, а сам для себя ты должен быть крепко стоящим на ногах монолитом.

Все, что можно вывести из-под удара на момент развода, оба моих юриста вытащили. Теперь мой бизнес и активы зашиты в такой сложный юридический панцирь из трастовых фондов и перекрестных займов, что даже если Надежда наймет армию адвокатов, она не откусит от моего пирога ни крошки. Бизнес в безопасности.

В правой папке лежит заявление о расторжении брака и договор о разделе имущества.

Я открываю ее, пробегаю глазами по ровным строчкам.

Квартира остается за ней. Тачка — тоже. Плюс единоразовая выплата на счет — сумма с шестью нулями, которой хватит, чтобы безбедно жить, путешествовать и скупать брендовые шмотки еще много лет. И по мелочи — разные дополнительные бонусы того, что она подключена к некоторым моим сервисам, которые предоставляют ей дополнительное ВИП-обслуживание.

Адвокат, когда составлял этот документ, смотрел на меня как на сумасшедшего. Один раз обмолвился, что вообще-то я могу оставить ее без копейки — даже особо не придется выкручиваться.

Знаю.

Я не благотворительный фонд и не слюнтяй. Но я и не конченый ублюдок.

Я собираюсь развестись с женщиной, которая месяц назад потеряла моего ребенка. И несмотря на все наши взаимные упреки, я не собираюсь добивать лежачего. А развод определенно выбьет из Нади еще какие-то опоры, надеюсь, не последние. Так что эти деньги, квартира и машина — это не жест доброй воли. Это моя откупная за чувство вины.

За то, что я не смог быть нормальным мужем.

Сегодня вечером я поеду домой и положу эти бумаги перед ней на стол. Знаю, что будут слезы и феерическая истерика, потом — шантаж, потом — попытка удержать меня сексом, потом очередная порция обещаний, что она все осознала и вот на этот раз у нас все точно будет с чистого листа. Поэтому заранее проговариваю в уме короткое и сухое: «Давай ладом, Надь, а то ей-богу — убьем же друг друга».

Точка между нами формально поставлена — мы уже давно спим в разных кроватях, я уже давно никак не реагирую на ее попытки что-то склеить. Я просто давал ей время прийти в себя.

Разглядываю сухие казенные строчки в графах заявление о разводе и пытаюсь представить, что дальше.

А хрен его знает.

Дом в Сосновом, который делала Сола, выставлен на срочную продажу. С таким дисконтом, что странно, почему до сих пор не купили. Надежда не в курсе, что я его продаю — она вообще ни разу туда не ездила с тех пор, как закончилась отделка. Я приехал на следующий день после нашего с Солой прощального разговора в ресторане, походил, посмотрел. Там все было охуенно — как для меня. Я заметил каждую деталь — плотные жалюзи, оттенки под меня, большой диван в гостиной, чтобы даже я поместился. Черт меня дернул заглянуть в детскую. Стоял там на пороге, смотрел как красиво и мягко солнце рисует узор на пушистом ковре, посмотрел на кроватку — и представил, что моя девочка стоит тут с ребенком на руках. Качает его, что-то шепчет. Желание расшибить башку об стену стало настолько невыносимым, что я, блядь, чуть не ломанулся к ней, забив на все.

Хуй его знает, как сдержался.

Схватил сигарету, набрал секретаршу и сказал к ебаной матери продавать эти хоромы, чтобы максимально быстро.

А потом узнал, что в нашем с Солой чате вдруг тоже стало пусто — она удалила всю переписку. Все фото, все голосовые сообщения, которые я переслушивал, когда накрывало, наши короткие текстовые друг другу. Теперь на этом выжженном поле висит только системное сообщение.

Я умею резать по живому, могу увольнять людей пачками и банкротить конкурентов без тени сомнений.

Но я, блядь, до сих пор не могу нажать кнопку «Удалить чат».

Я просто смотрю на этот пустой экран и… в очередной раз сворачиваю экран, оставив то, что уже давно умерло.

— Руслан Викторович, приехал Семенихин, — заглядывает в кабинет секретарша.

— Пусть заходит, и ни с кем меня не соединяй следующие десять минут.

— Но Сергей Александрович… — заикается она, но я мотаю головой. Серёга — это мой геморрой номер два, и как только я разберусь с разводом — «вылечу» и его. Но точно не сегодня — выслушивать его очередной трындеж о счастливой жизни даже моей закаленной дыхалки не хватит.

— А для Сергея Александровича я умер на ближайших пару недель, если только это не какой-то аврал, — предупреждаю на всякий случай жестко и бескомпромиссно.

Через минуту в кабинет заходит Семенихин — водитель Надежды. Здоровый основательный мужик со взглядом бывшего опера. Я планировал, что он будет возить ее до самых родов и даже собирался оставить на потом, и оплачивать его услуги даже после нашего с Надеждой развода. Нареканий к его работе у меня нет, даже жаль, что придется прощаться — не люблю терять действительно хороших спецов, но, объективно, его услуги мне больше не нужны ни при каком раскладе.

— Добрый вечер, Руслан Викторович, — Семенихин останавливается у стола, сдержанно кивая. — Вызывали?

— Садись, Игорь, — указываю на кресло напротив.

Достаю из ящика стола плотный белый конверт. Кладу его на столешницу и пододвигаю к нему.

— Здесь твой расчет, Игорь. За отработанный месяц, плюс компенсация за досрочное расторжение контракта. Я обещал тебе работу минимум на полгода, но обстоятельства изменились. Твои услуги в качестве личного водителя Надежды Валерьевны больше не требуются. Машину отгонишь на подземный паркинг офиса, ключи оставишь на охране.

Семенихин взвешивает конверт в руке — я не скуплюсь, когда расстаюсь с толковыми людьми.

— Понял. Спасибо, Руслан Викторович.

Поднимается с кресла.

Делает шаг к двери, но вдруг останавливается и гипнотизирует взглядом тяжелую ручку.

— Вопросы? — Я слегка прищуриваюсь.

Поворачивается. Замечаю, что лицо натянутое, челюсти сжаты — полицейская привычка не лезть в дела начальства воюет в нем с какими-то внутренними понятиями?

— Руслан Викторович, — говорит басовито, возвращаясь к столу. Но не садится. — Вы мужик правильный. Относились ко мне всегда по-человечески, конверт вот дали жирный ни за что.

— А можно конкретику без прелюдии? — у меня начинает очень характерно чесаться «жопа» — не в смысле орган, а чуйка, что сейчас на голову упадет какая-то хуйня.

— Короче… — Игорь лезет во внутренний карман куртки. Достает свой смартфон. — Я тут на днях Надежду Валерьевну с ее матерью в клинику возил. На плановый осмотр после… ну, вы знаете.

— И что? — Хмурюсь.

— Старая оперская привычка — «писать». Ну, на всякий случай, а то такого за службу насмотрелся, что без видеорегистратора и диктофона никуда. Особенно когда работаешь на серьезных людей. Простите, что сразу не сказал. Просто…

— Безопасность, я понял. Давай ближе к делу.

— Вот, — нажимает на кнопку воспроизведения аудио и отступает на шаг. — Сами послушайте.

Из динамика доносится шуршание шин по асфальту, приглушенный гул мотора. А затем раздается голос мое тёщи — жесткий, такой-то каркающий. Без этих ее светских интонаций, которыми она даже меня «лечить» пытается.

Голос моей тещи, Тамары Васильевны. Резкий, властный, лишенный привычных светских интонаций.

— …хватит скулить, Надя! Ты уже две недели мне мозг выносишь своим нытьем. Успокойся и держи лицо! Руслан никуда не ушел, он рядом! А ты на тряпку похожа — точно загуляет, потому что на тебя смотреть тошно!

Пауза. Шмыганье носом. Голос Нади. Тонкий, истеричный:

— Мам, а если он узнает? Я спать не могу! Если Руслан узнает — он меня убьет! Он же думает, что это был выкидыш из-за стресса…!

Я на секунду задерживаю дыхание, пальцы на подлокотнике кресла замирают и сжимаются чуть сильнее.

Из динамика доносится жесткий, презрительный смешок Тамары Васильевны.

— Никто ничего не узнает, прекрати истерику!

— Я все равно чувствую себя чудовищем… — Надя на записи всхлипывает, а потом я слышу характерный звук айкоса — в последнее время она с ним не расстается.

— Закрой рот! — рявкает теща. — Или ты хотела испортить себе фигуру ребенком, которого он даже не хотел?! Я на этом свете пожила и мужиков знаю — он бы все равно тебя бросил, может не сразу после родов, но точно не ждал бы еще год. А теперь пусть мучается, посидит на коротком поводке — ему нужно, а то сильно свободный стал, слова ему не скажи! Вытирай сопли, сделай красивое лицо и не забывай страдать — мужики ведутся на слабых и обиженных, твой не исключение, слава богу.

Запись обрывается.

В кабинете повисает какая-то абсолютно вакуумная тишина, которая бывает за секунду до того, как взрывная волна сносит здание под фундамент.

А ведь права тёща — я реально же повелся на слезы, сопли и вид побитой собаки. Где-то глубоко внутри жопная чуйка подсказывала, что происходит какая-то хуйня. Но в такие моменты я всегда тормозился об мысль, что мое желание навесить на Надежду клеймо суки — это просто попытка оправдать собственную измену.

Слушай чуйку, Рус, она тебя никогда не подводила.

Внутри меня не происходит взрыв — все вещи лежат на столе на своих местах, и я даже не испытываю желания зашвырнуть в стену тяжелую хрустальную пепельницу. Просто тяжелый свинец вины, которую я таскал на себе все это время и ответственность за «убитого стрессом» ребенка… превращается в лед. Я это, сука, физически чувствую — как он сковывает внутренности, вымораживая из меня последние остатки тепла.

Я не хотел этого ребенка — я не буду лгать себе даже в этот момент.

Я испытал облегчения о того, что после развода меня с Надеждой больше ничего не будет связывать.

Но я, блядь, никогда не желал ему смерти и не хотел, чтобы это случилось вот так!

И, конечно, отдельно «доставляет», что все это время Надежда с мамашей разыгрывали для меня трагедию и загоняли в моральный капкан. А я как дурак держал ее за руку и даже согласился снова спать с ней в одной постели, чтобы она не чувствовала себя одинокой и ей в голову не лезли «разные страшные мысли».

Мысль о том, каким тупоголовым бараном я выглядел и продолжаю выглядеть в их глазах вонзается в меня как назойливый буравчик.

Я поднимаю глаза на Семенихина — он продолжает стоять на том же месте, не сдвинувшись ни на сантиметр. Но когда наши взгляды пересекаются, начинает переминаться с ноги на ногу. Наверное, даже ему, повидавшему дохуя дерьма в своей жизни, неуютно от выражения, которое в эту минуту застыло на моем лице.

На мою просьбу скинуть мне файл кивает и через минуту присылает аудио-вложение.

— Надеюсь, это больше нигде не всплывет? — Не хочу обижать его подозрениями, но на всякий случай лучше обозначить. У меня после таких финтов ушами от милой женушки теперь надолго образуются проблемы с доверием. Сука, просто… ну вот как?!

— Руслан Викторович, я… — Натыкается на мое все еще вопросительное лицо, и быстро осекается, переходя на профессиональный тон: — Это только для ваших ушей. Я пойду?

— Иди, Игорь. Забудь все, что слышал. И… — Смотрю на плотную бумагу в его руке. — Спасибо.

— Удачи вам, Руслан Викторович.

Когда он выходит, медленно прикрыв за собой дверь, я медленно, не делая резких движений, беру со стола правую папку

Медленно, не делая резких движений, я беру со стола правую папку. Разглядываю, прикидываю. Заявление о разводе достаю и откладываю на край, а остальные договора — рву пополам.

А потом — еще раз. И еще. Плотная стопка бумаги поддается с упрямым хрустом, превращаясь в бесполезный мусор. Бросаю отрывки в корзину под столом и еще пару минут смотрю в пустоту перед собой, вспоминая тот день, когда заёбанный вернулся из Польши и сидел с ней всю ночь, как дурак гладит по голове, слушая, как она громко ревет.

Просто браво, блядь, Надя! Дайте «Оскар» этой богине!

Ну ладно.

После второго гудка отвечает голос моего корпоративного юриста — он деловой, сразу спрашивает, что случилось.

— А случилось вот что, Николай — сейчас ты звонишь в службу безопасности банка и блокируешь все карты, выпущенные на имя Надежды Манасыповой. И дополнительные карты к моим счетам — тоже.

— Понял. Причина?

— Кража, блядь, — цежу сквозь зубы.

Второй звонок — начальнику СБ — ему даю указание аннулировать все ее пропуска, вообще везде. В том числе — членство в конном клубе, которым она так любит повыёбываться. Это просто хуйня, но я знаю, как она больно ударит по ее раздутому эго.

А вот остальное — не хуйня, но конкретно в эту минуту я не испытываю угрызений совести за то, что по-хорошему у нас с ней все-таки не получилось.

Я стараюсь не делать резких движений, когда встаю, снимаю с вешалки пиджак и неторопливо его надеваю, поправляя манжеты. Во мне столько всего бурлит, что хуй вывезешь, если рванет. Но если оценивать, как я себя ощущаю от нуля до десяти, то… примерно как сфокусированная система уничтожения.

В какой момент в голове моей жены созрела идея, что можно убить моего нерожденного ребенка и на эти деньги купить мою вернуть — я в душе не ебу. Но если по факту, вот совсем объективно — я ей столько за воротник не срал.

Блядь.

Поездка в квартиру занимает минут сорок — я специально тяну время, выбирая маршрут по тем редким дорогам, где можно напороться на пробку. Даю себе слегка остыть. Работает так себе, особенно когда на телефон падает сообщение о Надежды — она у матери, решила «немного развеяться, чтобы не сойти с ума в четырех стенах». Проглатываю желание написать ей, что уже все, красавица моя, можно расслабиться и не корчить шекспировскую трагедию, но… ладно, хули там, если уже все равно ничего не изменится.

У меня внутри ничего не ёкает, когда осознаю, что в последний раз открываю дверь этой квартиры своим ключом. На периферии мозга происходит фиксация, что здесь пахнет чем-то дорогим и всегда меня раздражающим — Надежда с упорством носорога долго выбирала именно этот запах, орала на меня, что я просто не понимаю, сколько сил она вкладывает в создание для меня «уютного гнездышка». Сейчас этот запах вызывает у меня приступ тупой ярости, но я жестко запираю ее внутри — слишком я большая туша, чтобы позволять себе такой «сброс адреналина».

В спальне достаю из гардеробной пару чемоданов, большую дорожную сумку.

Мне не нужно много времени, чтобы собрать свою жизнь. Я не собираюсь делить с женой ложки, носки и итальянскую мебель — просто хочу поскорее отсюда свалить. Из гардеробной методично, без единой эмоции, сбрасываю в сумки свои вещи. Костюмы, рубашки, джинсы, белье. Из ящиков сгребаю часы, запонки, мои личные документы.

Следом летит обувь.

По большому счету, это единственное, что мне нужно и единственное, что в этой квартире действительно ощущается моим. Остальное — просто пропитанные ложью и манипуляцией высшего уровня, декорации.

Звук врезающихся друг в друга металлических зубьев молнии, когда одним движением застегиваю сумку, кажется оглушительным в пустой квартире.

Пока утрамбовываю чемодан, занимаю мозг раскручиванием головоломки — мой мозг, наконец-то освобожденный от парализующего чувства вины, начинает заново, с математической точностью, складывать пазлы. От первого звонка водителя — и до того, как тёща смотрела на меня в день возвращения. Как будто было недостаточно просто факта «выкидыша», а нужно было обязательно придавить меня чувством вины. Ну да, как она там сказала? «Мужики ведутся на слабых и обиженных».

Блестяще. Если бы они применили эти таланты в бизнесе, мы бы уже владели половиной страны.

Отношу сумку и чемоданы в прихожую, ставлю у двери.

Затем обратно в гостиную — достаю из внутреннего кармана пиджака распечатанное заявление о разводе, кладу на стеклянный журнальный столик и сверху придавливаю своим тяжелым «Паркером».

Идеальная, блядь, композиция. Натюрморт конца шестилетнего брака.

Щелкает замок входной двери — так и хочется пошутить, что впервые в жизни Надежда не опоздала, и как раз — на свою собственную казнь. Но держу рот плотно закрытым, вместо этого поудобнее усаживаясь на диване. Закидываю ногу на ногу и прикидываю, что диван-то как раз хороший — чуть ли не единственная мебель в доме, которую купил лично я, потому что подходил под мои габариты, а не те странные коротконогие конструкции, на которые даже садиться нельзя было, чтобы не нарушить гармонию диванных подушек. Иногда казалось, что она целыми днями только тем и занимается, что перекладывает их туда-сюда, называя это «уютом для меня», пока я, блядь, сижу на полу, чтобы не разломать эту кукольную мебель.

Где бы я в итоге не осел после этого — я даже пока не представляю, где буду ночевать сегодня — куплю себе туда такой же. Собаку, может, заведу? Кане-корсо или мастифа? Давно хотел. Будет со мной по полям носиться.

Надя вваливается в гостиную, прыгая на одной ноге, пытаясь снять туфлю, прижимая телефон плечом к уху. Меня даже не сразу замечает, зато комната сразу наполняется запахом ее очень ванильных духов.

— …да, мамуль, я уже дома. Вино было просто потрясающее! Я даже расслабилась немного. — Ее звучит звонко и сыто, с легкой хрипотцой. Она смеется как любая здоровая женщина, которая отлично провела время. — Целую, мам.

Сбрасывает вызов, снимает, наконец, туфлю и секунду смотрит на включенную подсветку, осознавая, что вообще-то так быть не должно. Быстро крутанувшись на месте, замирает, уставившись прямо на меня.

Я никак не меняюсь в лице — сижу с тем же каменным ебальником, оставляя ей полную свободу действий.

Она пытается — одергивает декольте платья, проводит ладонью по лицу, пытаясь заменить веселье — скорбной миной. Даже пытается опустить плечи, ссутулиться под гранитной плитой вины. Насквозь вымышленной. Но я все равно наблюдаю и не отсвечиваю — хочу понять, где у нее берега, хотя от этого зрелища у меня внутри все окончательно вымерзает.

— Руслан? — Надежда вздрагивает, прижимая руку к груди. — Господи, ты меня напугал. Ты почему не сказал, что уже… дома?

— А должен был отчитаться? — Слегка наклоняю голову к плечу и стараюсь дышать через раз, потому что запах дорогого красного вина, которым от нее несет, неприятно царапает ноздри.

— Я была у мамы, — пытается стащить с запястья десяток разноцветных браслетов, но они застревают, и Надежда нетерпеливо трясет рукой. — Если бы предупредил, когда будешь, приехала бы пораньше и что-то приготовила. Давай закажем ужин из ресторана? В холодильнике ничего не…

— Сядь, — перебиваю ее на полуслове. Без криков и угроз, но она осекается и затуманенный алкоголем взгляд, проясняясь, начинает тревожно бегать по моему лицу.

— Что-то случилось? На работе проблемы?

Она, наконец, замечет лежащую на столе бумажку.

Пытается тронуть ее, но сама же себя одергивает и вместо этого идет ко мне, пытаясь дотронуться до моего плеча или сесть на руки — я не даю ни того, ни другого. Перехватываю ее руку — не больно, но жестко, как наручником.

Встаю, тесня ее к кожаному креслу напротив. Силой надавливаю на плечи, заставляя опуститься на сиденье.

— Я сказал, сидеть.

— Руслан, ты меня пугаешь… — Надежда начинает хлопать ресницами и покрывается красными пятнами. — Что ты делаешь?

Вместо ответа, достаю из кармана телефон, включаю аудиофайл и поднимаю на максимум ползунок звука.

Странно, но слушать по второму кругу их короткий треп, абсолютно невыносимо. Как кровь из ушей, блядь. Продолжаю изображать из себя гвоздь, даже когда Надежда срывается с места и пытается вырвать у меня телефон.

— Нет! — В ее глазах животный, первобытный ужас. — Это… неправда! Выключи! Это же просто чья-то злая шутка и…

Я легко перехватываю ее руки одной ладонью, сжимая их вместе на уровне ее груди, и толкаю обратно так сильно, что у Надежды клацают зубы.

— Если ты сейчас дернешься, Надь, или издашь хоть один звук, — шепчу, нависая над ней, — клянусь, мое терпение лопнет. Сидеть. И. Слушать.

Она вжимается в спинку кресла, начинает мелко трястись и заливаться слезами.

Осознает, блядь, что это — все. И обвести меня вокруг пальца как зеленого, у нее больше ни хера не получится.

Запись продолжается, вгрызаясь в меня новой порцией яда, а когда заканчивается — я прячу телефон в карман под аккомпанемент мертвой тотальной тишины.

— Рус… — Жена обхватает себя руками и начинает раскачиваться, изображая душевнобольную. Возможно, ей действительно сейчас очень плохо, только причем тут, блядь, я? Впивается в меня умоляющим взглядом. — Руслан, пожалуйста… Дай мне объяснить. Я была в отчаянии! Ты… совсем отдалился! Я не могла, понимаешь?! Я боялась, что однажды ты просто уйдешь и забудешь про меня и… ребенок тебе тоже будет не нужен, и… Я просто хотела сохранить нашу семью, а ты совсем мне не помогал!

Смотрю на нее сверху вниз и не чувствую ничего, кроме брезгливости. Словно передо мной паразит, по странному стечению обстоятельств один в один похожий на мою жену. Без пяти минут — бывшую.

Я не позволяю ей договорить — взмахом руку останавливаю этот словесный понос.

— Заткнись, Надь. Просто заткнись, пока я не забыл, что у меня есть принципы, которые я не нарушаю. Но ты прям выпрашиваешь, веришь?

Она давится собственным всхлипом, прижимая ладони ко рту.

Я отступаю на шаг. Беру со стола лист бумаги и бросаю ей на колени. Следом летит ручка.

— Это заявление о разводе. Мой юрист уже все подготовил. Мы разводимся. Квартира, в которой ты сейчас сидишь, остается тебе. Машина, на которой ты сейчас ездишь, остается тебе. На этом моя благотворительность закончена.

Она сначала непонимающе моргает, глядя то на меня, то на бумагу. Потом ее глаза стремительно расширяются от ужаса.

— Развод…? Ты… ты с ума сошел!

— Я просто… как ты там сказала, а? Отдалился! — Щелкаю пальцами, взглядом прожигая лежащий у нее на коленях листок. — Не испытывай мое терпение. Подписывай.

Надя смотрит на листок, так крепко трет угол бумаги пальцами, будто хочет проверить, нельзя ли его стереть в пыль — и весь этот неприятный разговор тоже.

— Я не подпишу, — бубнит себе под нос. Наверное чувствует, что сейчас на меня лучше не бросаться с кулаками и ором.

По большому счету, все это просто формальности — мне на хуй ее подпись не уперлась. Детей общих у нас нет, а суд… До суда Надежде самой доводить не выгодно.

— Я заблокировал все твои карты, Надь. Пропуска, всякие плюшки. Все. — Вижу, как дергается словно ударило током. Вот так — как дело дошло до бабла, так сразу стало неприятненько. — Если ты была достаточно умной девочкой и откладывала что-то из тех денег, что я давал тебе эти шесть лет — молодец. Хватит на первое время. Если была тупой и спускала все на цацки и тряпки — твоя проблема. Иди работать. Продавай шмотки на барахолке. Мне плевать.

Надя вскакивает. Страх в ней внезапно сменяется базарной, отчаянной яростью.

— Ты не имеешь права!

— Подписываешь заявление сейчас — квартира и машина твои. Услышу еще одно «нет» — и пойдем с тобой в суд. Ты меня знаешь, я так закуситься могу, что ты до конца своих дней будешь оплачивать издержки.

— Я тебя просто… — Ее нижняя шуба дрожит, слезы снова льются по щекам, но на этот раз уже совершенно настоящие, злые — потому что доходит, что на этот раз игры кончились. — Думаешь, все так просто, Руслан? Захотел — и развелся, и никаких проблем?!

— Да, Надь, именно так и думаю — и именно так и сделаю.

— А если я вдруг решу предать историю… огласке? Что тогда, Русланчик? Репутация, знаешь, она такая…

Вроде бы спрашивает — но я вот зуб даю, что такой вариант удержания меня в браке она тоже рассматривала. Хотя вообще не понимаю, что у нее в голове, чтобы вот такое нести на серьезных щах.

— Давно меня домохозяйки скандалами не пугали, — усмехаюсь. — Ну ладно, Надь, хочешь карты на стол? Давай. Ну пошла ты в телевизор или в газету, или к блогерше какой-то ебанутой — не суть. Наплела свою скорбную историю про мужа-арбузера. Допустим, тебе за это даже пряников сочувствующе отсыпят. А теперь давай посмотрим дальше твоих влажных мечтаний, потому что дальше включаются мои адвокаты и начинают рыть. Запись, которую ты только что слышала, будет просто цветочками по сравнению с тем, что всплывет по поводу… ну допустим, правомерности действий твоих сообщников. Мамаша тебе помогала по доброте душевной или кто-то за большие деньги — не суть. Как минимум всплывут всякие там левые анализы, подделка документов, фальсификация диагноза. Знаешь, сколько статей уголовного кодекса здесь светит?

Она снова пытается подняться, но на этот раз меняет амплуа на раскаяние — плачет, пробует прижаться к моей груди. А я почему-то вспоминаю, сколько раз вот так же как дурак на все это велся, гладил, успокаивал, пытался до конца быть нормальным мужиком и хотя бы расстаться с ней по-человечески.

Да, не был я идеальным мужем последние несколько месяцев, но все шесть лет до этого — блядь, был!

И вот просто сука рвет.

Так, что на этот раз беру Надежду за плечи и встряхиваю. Пару раз, пока не замирает и не начинает смотреть на меня с неподдельным ужасом.

Блядь, блядь!

Отступаю и с силой пихаю ладони в карманы брюк. Хотя прямо сейчас хочется вымыть руки с хлоркой.

— Если через месяц ты не придешь в ЗАГС и не подпишешь согласие на развод без единой претензии… Если откроешь рот и попытаешься устроить хайп, попробуешь хоть раз где-то упомянуть мое имя всуе — я тебя уничтожу. А если там еще и твоя мать замешана — а она ведь замешана, Надь! — то прокуратура во все это с такой радостью вцепится, что тебе даже и не снилось. Поедете обе наволочки шить в места не столь отдаленные. Пока я поступаю с тобой невероятно, блядь, мягко, Надя. Я оставляю тебе крышу над головой. Но если ты не заткнешься и не исчезнешь из моей жизни добровольно, будет намного хуже.

— Какая же ты тварь, Манасыпов… — медленно стравливает ненависть сквозь зубы. — Просто конченая мразина!

— Ну вот видишь, как замечательно, что ты наконец от меня избавишься.

Несколько минут она еще испытывает мое терпение пристальным взглядом — а потом ставит нервную подпись, швыряя заявление мне в лицо с королевским апломбом.

Ну ничего, я не гордый — складываю его пополам и убираю во внутренний карман

Все. Конец связи.

Забираю из прихожей чемоданы и сумку, не оборачиваюсь, чтобы посмотреть в последний раз. Тупо не интересно, не дергает, не болит.

Только когда забрасываю все это в багажник «Гелика» и сажусь за руль, руки, наконец-то, перестают нервно подрагивать от напряжения.

Пока выруливаю с парковки, куда больше никогда не вернусь, в голове носится дурная мысль — у меня четвертый (вернее, после сделки с поляками, уже третий) по величине агрохолдинг в стране, а мне тупо некуда ехать ночевать. Нужно признать, что даже мой острый мозг слегка перегрелся.

Дом еще не купили, хотя пара желающих уже была, но все равно, даже с большой скидкой, это слишком дорогая недвижимость. А я даже ради того, чтобы поскорее от него избавиться, не готов отдавать его за бесценок. Но и ночевать туда я тоже не поеду — не могу.

По той же причине не поеду и в квартиру — после нашего с Солой расставания я был там всего раз: переговорил с сотрудницей клининга, попросил убрать и помыть холодильник и закрыл услугу.

— Мам? — набираю ее, надеясь, что голос не звучит так глухо, как мне кажется со стороны. — Пустишь переночевать? Нет, все хорошо, просто… Оладушек хочется, с яблоками.

И сразу вдавливаю педаль с пол, запрещая себе дальше варить в голове эту кашу.

Теперь остался последний незаконченный вопрос.

Сергей.