Глава тридцатая: Сола

Тяжелый металлический ключ с дешевым пластиковым брелоком лежит в потайном кармане моей сумки уже три дня. Именно там, где до сих пор лежит ключ-карта от нашей с Русланом квартиры. Я постоянно опускаю туда руку, перебираю пальцами холодные зубцы, чтобы убедиться — это не галлюцинация, теперь у меня есть «спасательная шлюпка».

Квартира, которую я сняла, находится на другом конце города, как и планировала — именно её поехала смотреть после того ужасного вечера в ресторане. Она в спальном районе, в типовой девятиэтажной панельке на седьмом этаже. Нет ни панорамных окон, ни дизайнерского ремонта, внутри — что-то вроде облагороженного «богатого» стиля, но я все равно не планирую задерживаться в ней надолго, поэтому взяла исходя из того, что вид из окон — на парк. И меня даже не остановили обои непонятного бежевого цвета в спальне и горячая вода только из бойлера.

Имело значение только то, что когда я от подписывала договор аренды с суетливой хозяйкой и отсчитывала ей наличные за два месяца вперед, я испытывала колоссальное облегчение.

Хозяйка ушла — а я поехала в ближайший супермаркет, купила ведро всякой бытовой химии, вернулась, засучила рукава и начала отдраивать свою «нулевую координату».

Я езжу туда практически каждый день — навожу порядок, привезла кое-какую посуду и то, что может понадобиться в первое время, но на что может не хватить сил (я же себя знаю — так или иначе буду наматывать сопли на кулак). Присмотрелась к транспортной развязке, прикинула, сколько времени нужно чтобы добраться до студии своим ходом, сколько времени занимает вызвать и дождаться такси.

Меня это успокаивало, давало ощущение контроля.

Что когда я выйду из своей пресловутой зоны комфорта — то хотя бы не в полнейший хаос.

В глубине гардеробной, на верхней полке за коробками с обувью, спрятана спортивная сумка с базовыми вещами — белье, пара джинсов, блузок и удобной обуви, домашний костюм, ноутбук, подзарядка, документы. Еще нужно собрать чемодан, но вчера, когда я собиралась этим заняться, Сергей без предупреждения нагрянул на два час раньше. И вот сегодня опять написал, что уже едет. Я не знаю, что происходит у него с работой — боюсь спрашивать, чтобы снова не услышать про Руслана — но, по-моему, у них что-то не ладится. Если бы я была хорошей женой, я бы обязательно посадила Сергея напротив и обязательно расспросила его обо всем, чтобы поддержать и быть опорой. Но я — хреновая жена, потому что не хочу узнать что-то такое, что на моем пути отступления превратиться в полосу препятствий.

Хлопок входной двери заставляет меня дернуться на стуле, оценить взглядом ужин, который я впервые в жизни приготовила из полуфабрикатов. Честно говоря — просто для галочки: суп, рыбные котлеты, салат. Усилия — если их можно так назвать — приложила только к пирогу с яблоками, потому что их нужно было либо пустить в дело, либо — в ведро.

— Сола, родная, я дома! — Голос мужа в прихожей бодрый и громкий.

Может, я себе накрутила, что у него что-то не клеится с работой? Может это просто мозг так работает — снова хватается за повод, лишь бы ничего не менять и плыть по течению, потому что здесь все хорошо знакомо?

Я мысленно мотаю головой, и пока муж копошится в прихожей, быстро заглядываю в телефон, где у меня фото съемной квартиры и план по дням на первую неделю свободной жизни: заявление о разводе, размещение объявления о поиске работы (в другом городе!) и обязательный поход в парикмахерскую. Где-то прочитала, что женщины не зря меняют прическу после расставание — другое отражение в зеркале помогает ощущать себя другим человеком, с новыми базовыми установками.

Сергей заходит на кухню с цветами. Даже в конце целого рабочего дня костюм сидит на нем идеально, без единой складки. От него как всегда пахнет чем-то приятно сладким и железобетонной уверенностью в себе и контроле над своей жизнью. Ко мне походит сзади, кладет рядом роскошный — как обычно — букет на столешницу, а меня целует в шею. Вернее, пытается, потому что я мягко отстраняюсь, сползаю босыми ступнями на пол и привычно включаю электроплиту, чтобы подогреть ужин. И сразу же выключаю — все горячее, я же ждала его.

— Как прошел день? — спрашивает муж, ослабляя узел галстука. С этой фразы начинается наш обычный семейный ужин.

— Нормально, — ровно отвечаю я. Набираю воды в раковину и кладу туда букет. Понимаю, что цветы ни в чем не виноваты, но обрезать их и продлевать жизнь красивым ранункулюсам мне совсем не хочется. Чувствую себя предательницей не только мужа, но и тех красивых калл, которые в конечном итоге тоже завяли, как бы я ни старалась сделать их бессмертными.

Сергей наливает минералку из холодильника, делает большой жадный глоток.

«Горло же болеть будет», — фиксирует мой мозг, но я не произношу ни звука.

Заставляю себя перестать думать о нем как о мужчине, с которым десять лет делила постель — это единственный способ сделать то, что я собираюсь сделать. Потому что невозможно по живому отрезать себя от человека, который все еще «родной и дорогой», даже если уже не любимый.

Завтра я соберу второй чемодан, отвезу на квартиру и вечером мы поговорим.

И…

— Слушай, я тут подумал насчет выходных.

Я стою к нему спиной, разглядывая головки цветов. Узнаю знакомый тон — он подумал, но обычно это «я подумал и решил». Все-таки берусь за ножницы и начинаю срезать с букета оберточную бумагу.

— Что именно ты подумал? — Впервые в моем голосе прорезается ирония, но он вряд ли ее замечает.

— Мама звонила сегодня, — Сергей слегка морщится, изображая раздражение. — Говорит, давление скачет, чувствует себя неважно. В общем, я пообещал, что мы приедем к ней завтра к обеду — побудем, поможем по дому. И останемся с ночевкой — в воскресенье на дачу сгоняем, я вам мясо пожарю, а вечером уже домой.

Я медленно-медленно, контролируя каждое микроскопическое движение, проталкиваю край ножниц под ленту на букете и срезаю ее с коротким хлестким звуком. Потом откладываю их, делаю вздох и поворачиваюсь к мужу.

В его словах «прекрасно» все.

Он снова решил — сам.

Он снова придумал про ночевку, хотя клялся мне, что тот раз был последним.

А еще — дача, свекровь и мясо. Каждый раз, когда мы туда едем под таким предлогом, все заканчивается тем, что е разбивает очередной приступ давления, а я весь день стою на городе в позе сломанной березы. А мясо остается только во влажных фантазиях Сергея.

И отговорка всегда одна и та же: «Ну я же дизайнер, ну можно ведь помочь, это же моя работа». Я уже просто устала пытаться объяснять разницу между тем, что делаю я — и почему я не падаю в счастливый обморок над картошкой и помидорами.

Я смотрю на Сергея, чувствуя, как внутри словно бы застывает часовой механизм — без надрыва, просто надсадно последний раз тикнув.

— Что? — хмурится муж, но я его знаю. Я, блин, вижу, что он это не искренне. Что поднимаясь сюда с этими цветами, он уже знал, какой будет моя реакция — и все равно в который раз выбрал мать.

— Я никуда не поеду, — говорю спокойно, но воздух между нами начинает стремительно густеть.

Сергей мотает головой, делает еще глоток воды. Его взгляд бегает, хотя и не слишком усердно. Наверное, в его представлении о том, во что разовьется наш разговор, я уже сделать — нужно просто немного потерпеть и я приму неизбежную реальность.

Я бы и приняла. Наверное.

Теперь мне уже сложно сказать, сопротивляюсь я из-за Руслана или потому что градус внутреннего напряжения наконец достиг своего пика.

— Я уже сказал, что…

— Ты сказал, — перебиваю, даже не дослушав, — значит, ты и поедешь.

— Мы вообще-то семья, — слегка раздражается он. — Ничего страшного не случится, если…

— Я не твой ручной зверек, Серёж, — снова не даю ему закончить. — Не хомяк и не морская свинка, чтобы таскать меня куда тебе захочется. У меня, если ты забыл, есть собственная свобода воли. Месяц назад мы с тобой уже обсуждали этот вопрос и ты мне поклялся, Серёж, ты мне пообещал — больше никаких ночевок. Так что нет — я не поеду к твоей матери. Ни в гости, ни, тем более, облагораживать ее драгоценные томаты.

Я заебалась, Серёж, вот правда.

Но синдром «хорошей девочки» все еще не дает мне говорить такие вещи вслух. Тем более, что я все равно хочу развестись с ним без взаимных упреков и оскорблений.

Муж тяжело вздыхает — издает тот самый звук, который похож на лопнувшее терпение родителя, пока его ребенок капризничает из-за конфеты. Подходит ближе, чтобы обнять меня — улавливаю это движение до того, как поднимет руки. Успеваю отступить и задеваю цветы бедром, ломаю — не нарочно — и на несколько секунд вид упавших на пол головой замораживает нас обоих.

— Сола, ну не начинай, а? — Сергей снисходительно улыбается. — Она пожилой человек, ей не хватает нашего внимания. Мы семья, а в семье люди вообще-то идут на жертвы друг ради друга. Ведешь себя так, словно я прошу отпить себе руку.

— Именно это ты и просишь — чтобы я снова забила на свои желания ради комфорта твоей матери. Ради твоего комфорта.

— Ты сейчас устраиваешь драму на пустом месте, серьезно.

Сергей нервно пару раз дергает узел галстука, пока не развязывает его окончательно. Начинает протаскивать в руках кусок дорогой шелковой ткани. Раздражает так, что я в конце концов не выдерживаю, хватаю проклятый галстук и бросаю его на стол.

— Серьезно, я не понимаю в чем проблема, Сола. Это же просто выходные. Лучше чем ты снова придумаешь что-то про бесконечную работу.

— Я не поеду, — стою на своем. Чувствую, как под ногами хрустит воображаемый гравий на склоне пропасти, к краю которой он меня подталкивает.

— Тебе это ничего не стоит, хватит. — Сергей категорично рубит воздух ребром ладони. — Мать ждет уже, пирог собирается готовить.

Фраза «ничего не стоит» бьет меня в грудь, вышибая остатки воздуха.

Вся моя жизнь с ним — это бесконечное «тебе ничего не стоит». А по факту — стоит самоуважения, права выбора, права в конце концов само решать, хочу ли я подрезать усы проклятым помидорам или просто валятся на диване, задрав ноги за голову!

И на голову, как по команде, начинают сыпаться воспоминания. «Ты же можешь промолчать, даже если я не прав, я ведь все равно потом извинюсь?» «Что тебе стоит бросить эскизы и поехать со мной к нашим друзьям, ну и что, что ты их терпеть не можешь?»

Что тебе стоит, Сола, в самом-то деле, быть идеальной картинкой его идеальной жизни, которой он будет сверкать точно так же, как новым поло от «Лакост» и очередным сеансом зубного отбеливания?!

Я смотрю на него очень внимательное — но… как будто впервые вижу этого человека. Он десять лет мой законный муж, но он мне абсолютно чужой.

Серёж, а ты знаешь, что я такое? Что я внутри? Ты туда хотя бы иногда заглядывал, а? Ты знаешь, что я не хорошая девочка, которая готова выселиться всем вам под ноги! Что я люблю трахаться сверху? Что я терпеть не могу когда от мужика пахнет сладко! И что меня тошнит от того, что ты чуть ли не в обморок падаешь, если запылятся твои любые белые туфли!

Он стоит тут в дорогой рубашке, красивый, успешный — и тотально уверенный в том, что сейчас я вздохну, покорно кивну и пойду собирать вещи для поездки. Он даже мысли не допускает, что я могу отказаться. Мой комфорт, мои чувства, мое «не хочу» — для него просто пустой звук, помеха, которую можно устранить дежурной фразой и покровительственным тоном.

Я так больше не могу. Даже ради «экологичного расставания».

Мой лимит исчерпан.

— Я никуда не поеду, Сергей, — произношу четко и спокойно. Чеканю каждое слово, в глубине души все-таки надеясь, что он поймет, что на этот раз правда «хватит». — Ни в субботу, ни в воскресенье. Никогда.

— Сола, я же сказал — прекращай эту драму. — Он раздраженно закатывает глаза. — Я сказал, мы едем, значит…

— Я хочу развод.

Три слова.

Короткие и острые, как хирургический скальпель, которым я отсекаю от себя сразу все связывающие нас кровеносные сосуды, нервы, кожу и кости.

Без анестезии.

Экологично не получилось, но мне уже плевать. Я больше не хочу ложиться с ним в одну постель. Никогда. Ни за что.

Сергей замолкает на полуслове. Его лицо на долю секунды теряет все эмоции, превращаясь в чистый лист. Он моргает, словно пытаясь сбросить наваждение.

— Что? — переспрашивает с нервным смешком. — Что ты сказала?

— Я подаю на развод, Сергей. Наш брак закончен.

Я не жду его реакции, просто разворачиваюсь и иду по коридору в сторону спальни.

Пятки отбивают по знакомому ковровому покрытию совсем не знакомый ритм. Я уже как будто чуждая здесь.

Пока стою посреди гардеробной, на минуту зависнув, потому что взгляд блуждает от рядов его выглаженных костюмов к моим аккуратно развешенным платьям, Сергей успевает влететь следом.

— Сола! Блядь, что?!

Я читала про это — «стадия отрицания», называется. Он все последние недели только то и делает, что убеждает себя в том, что с нашим браком все в порядке, так что мои слова о разводе воспринимает как новость о раковой опухоли.

Муж хватает меня за плечо, заставляя обернуться. Его лицо искажено смесью растерянности и снисходительной улыбки. В эту минуту он искренне верит, что это просто женская истерика.

— Какая муха тебя укусила? Какой, к черту, развод? Родная, ты просто переутомилась со своими стройками! Эти твои ненормальные дедлайны…!

Я смотрю на его руку на своем плече. Потом — ему в лицо.

— Убери руку, пожалуйста, — говорю тихо, но так холодно, что он инстинктивно разжимает пальцы.

— Сола, я не понимаю… — Делает шаг назад — и снова вперед, снова тянет ко мне руки. — У нас же все хорошо.

Я отворачиваюсь, становлюсь на пуфик, который здесь остался со вчерашнего дня, когда прятала наверх сумку. Теперь я достаю ее, не сильно переживая о том, что следом валятся коробки и выпадает заботливо сложенная на осень обувь.

Сергей замирает, округляет глаза когда туго набитый баул падает прямо ему под ноги.

— Это что такое? — Снисходительность моментально испаряется, сменяясь чем-то похожим на злость. — Ты что… все это время… собирала вещи за моей спиной?

Я не отвечаю. Достаю из угла заранее приготовленный чемодан, расстегиваю молнию и начинаю методично швырять в него оставшиеся вещи, не особо забоятся, как это все потом утрамбовывать. Возьму то, что влезет, остальное… пусть Сергей потом сожжет или вышвырнет, пусть использует, чтобы облегчить свое страдание.

Он стоит ровно у меня на пути, даже не пытается сдвинуться, хотя я буквально каждый раз задеваю его то плечом, то ногой. Замечаю, как вздулась вена на его шее. Наверное, ощущает каждое мое движение как гвоздь в крышку гроба иллюзий о нашем нерушимом браке.

— Я нихуя не понимаю! — Сергей вдруг взрывается. Его лицо краснеет, когда нависает надо мной, почти перекрывая дорогу из гардеробной. — Что за цирк ты тут устраиваешь?!

Стадия отрицания пройдена. Начинается стадия агрессии.

— Какой цирк, о чем ты? — Закрываю чемодан, не обращая внимания на его крик. Влезло бы еще что-то, но я больше не хочу оставаться в этой квартире ни одной лишней минуты. — Я ухожу от тебя, Сергей. Сейчас. Отойди, ты мне мешаешь.

Он на несколько секунд зависает, но все-таки освобождает проход.

Но я даже не успеваю испытать облегчение, потому что муж тут же хватает чемодан за ручку, мешая его поднять.

— Да ты в своем уме?! Чего тебе, блядь, не хватает?! — Его голос срывается на фальцет. Сергей разводит руками, обозначая пространство вокруг нас. — Посмотри, как ты живешь! Я на руках тебя ношу! Идеальную жизнь тебе обеспечил! У тебя дом, деньги, тачка, шмотки! Я тебя люблю как дурной! Ни разу руку на тебя не поднял, пылинки сдуваю! А ты решила устроить развод из-за какой-то поездки к моей матери?!

— Дело не в этом, Сергей. — Я не плачу, не чувствую ни страха, ни жалости. Только какую-то внезапно свалившуюся на меня смертельную усталость.

— А в чем?! — Кажется, он впервые так сильно повышает голос. — В чем тогда дело?! У тебя кто-то есть?! Скажи мне в глаза, ты с кем-то ебешься у меня за спиной?! Поэтому все эти бесконечные работы в выходные, да?!

Я много раз представляла этот наш разговор — как начнется, о чем будет, чем закончится.

Представляла, что будет, если скажу про Руслана — и каждый раз сама для себя понимала, что дело — не в Руслане. Руслан просто стал катализатором. Ну не встретились бы мы тогда в том клубе — ну и что? Меня бы все равно сорвало — на месяц позже или на год, но это все равно бы случилось.

Наш брак с Сергеем умер задолго до всех этих событий.

А сейчас тем более нет смысла говорить о Руслане, потому что Руслана больше нет.

Потому что ухожу я не к кому-то, а к самой себе.

— Я ухожу не к кому-то, Сергей. Я просто ухожу. От тебя. — Мой голос совсем не дрожит. — Я больше тебя не люблю, Серёжа. Не люблю эту «идеальная жизнь». И я больше не хочу быть идеальным приложением к твоему костюму. Я задыхаюсь в этом всем, Сергей. Понимаешь? Если не уйду сейчас — то просто умру.

Он морщится — сильно-сильно, прикладывает ладонь к груди, как будто я ударила туда топором. Становится каким-то серым, но когда пытаюсь отобрать у него ручку чемодана — держит ее крепко, одергивая меня на себя. Я с силой вырываюсь, приходиться побороться, чтобы отпустил.

— Я понял, хорошо, — муж мотает головой, — у нас проблема. Десять лет, я все пониманию. Давай пойдем к психологу, хочешь?

— Прямо сейчас я хочу, чтобы ты перестал удерживать меня силой. — Пользуюсь моментом — и выхватываю чемодан из его ослабевших пальцев. — Не звони мне хотя бы в выходные? Я сама тебе позвоню, в понедельник, отнесем заявление. Разведемся по взаимному, без претензий. На имущество я не претендую.

Иду из гардеробной прямо в прихожую, закинув на плечо сумку и волоча за собой чемодан. Колесики почему-то противно поскрипывают и стучат по совершенно глухому полу.

Сергей догоняет меня уже у двери, когда я прикладываю телефон к уху, чтобы вызвать такси. Гнев в его взгляде сменился паникой — видимо, он только сейчас в полной мере понимает, что я не блефую и действительно собираюсь переступить порог.

— Сола, стой! — Муж бросается наперерез, загораживая собой входную дверь. — Пожалуйста! Не делай этого! Давай поговорим! Хорошо, давай останемся дома! Хочешь, я больше никогда тебя к матери не повезу? Клянусь, все, больше — никогда. Или давай куда-нибудь съездим, вдвоем? Хочешь? На Бали, в Италию, куда захочешь!

Он хватает меня за руки, выше локтей, пальцы, которые всегда были даже слишком нежными, сейчас впиваются в тело с пугающей силой.

— Отпусти меня и дай выйти. — Я знаю, что если сейчас дам слабину, позволю себе снова пойти по широкой гладкой дороге «компромисса» — это никогда не закончится. Мы зайдем еще на один круг, возможно тоже длиною в десять лет. И что потом? Я очнусь пятидесятилетней женщиной, которая «от счастья» каждый день воет на луну?

— Ты никуда не пойдешь в таком состоянии! Ты моя жена! Я не пущу тебя на улицу на ночь глядя!

— Я больше не хочу быть твоей женой, Сергей! — Мой голос взлетает, наполняясь такой решительностью, о существовании которой внутри себя я даже не догадывалась.

Резко, с силой дергаюсь назад, вырываясь из его захвата. Сергей отшатывается, ударяясь спиной о дверь. И смотрит на меня, почти не мигая, пока вызываю такси и методично диктую адрес.

Просто молчит.

Открывает рот только когда достаю из сумки ключи от «Ягуара».

Наверное, кто-то бы сказал, что я поступаю максимально глупо, уходя из десятилетнего брака, в который вложила все свои деньги, буквально только с двумя чемоданами, но мне все это — не нужно. Любая вещь, даже красивая дорогая машина, будет напоминанием о том, что десять лет я была слепой и глухой, удобной до ломоты Соломией Морозовой.

Это не гордость.

Не попытка швырнуть в лицо мужу его хорошее отношение.

Просто мне все это и правда не нужно. Заработаю себе на машину — и куплю такую, как хочу, пусть она и будет в десять раз дешевле.

Я аккуратно кладу ключи с тяжелым хромированным брелком на стеклянную полку возле зеркала.

— Машина на парковке. Она красивая. Можешь подарить ее маме — ей понравится.

Я тянусь к ручке двери — Сергей протягивает руку, но под моим пристальным взглядом снова ее опускает. Просто смотрит, прижавшись плечом к стене, как будто на привидение — такими же полными непонимания глазами.

Толкаю тяжелую дверь — и с шумом вдыхаю прохладный воздух подъезда.

Я спускаюсь на лифте, с грохотом, по ступенькам, выкатываю чемодан на улицу. Сажусь в такси, пока водитель вежливо забрасывает мои вещи в багажник.

На автомате называю адрес своей съемной квартиры — так часто в последние дни крутила его в голове. Элитный ЖК и красивый «Ягуар» остаются где-то позади, в сумерках.

Почему-то так сильно начинают дрожать руки, что не получается сцепить пальцы. Вдобавок подключается тахикардия, от которой не продохнуть. Это стресс? Реакция на мысль о том, что… у меня больше никого нет? Ни мужа, ни Руслана — только работа и снятая на два месяца чужая квартира.

Я абсолютно, тотально одна.

Но плакать почему-то все равно не хочется, хотя происходящее сейчас ощущается как страх и горе в одном флаконе.

Господи, я свободна.

Наконец-то.