Глава 31

— Больше мороженого вам не куплю, — мать смотрит строго: от нас только что вышел семейный врач и после его осмотра саднит горло. Она злится на няню, за то, что не досмотрела за мелкими и не уследила, как мы выбрались через балкон на улице, чтобы попрыгать в сугробе в пижамах. Результат не заставил себя ждать — под вечер температура поднялась до сорока, и все три дня мы болели с ним вдвоем, на пару глотая таблетки и принимая все процедуры, которыми увлекалась мать.

— И не надо! — хитро глядит на нее Никитка, выглядывая из-под одеяла. Его горло закутано в огромный шарф и без того маленькая голова кажется еще меньше.

— Одни беды с вами, — вздыхает мама и прикладывает руку к моему лбу. А потом не может удержаться и встаёт напротив, поставив руки в боки: — Ну а ты, Дем! Ты куда смотрел?! Ты же старше! Ты должен был следить за Ником, а не подбивать его на свои авантюры!

Она говорит это уже в тысячный раз и потому ее слова пролетают мимо ушей. Вместо этого я вспоминаю, как увидел, что отец прячет в морозилке яркие стаканчики с мороженым — купил по дороге с аэропорта, откуда вернулся из командировки. Но из-за больного горла сыновей решил скрыть свою сюрприз.

— Никита сам! — бормочу привычно.

— Никитка младше! Ты должен за ним приглядывать! — не унимается она. — Ты несешь за него ответственность!

— Я сам! — сверкает глазами Никитос. — Сам!

— Что — сам… — мать выдыхает устало.

— Сам несу атет…атвет…стиннасть! — выдает он тирадой, а я хрюкаю в одеяло.

— Ой, ну вас! — Она гладит каждого из нас по голове, но Ника целует в лоб, а после уходит, прикрыв за собой дверь. — Спите!

— Эй, Дем! — Никитка тут же вылезает из-под одеяла и подходит к моей кровати. — Ты не спишь?

— Нет конечно.

— У меня кое-что есть! — его буквально распирает от той новости, которую держит в себе.

— Ну-ка! — заинтересованно привстаю на подушке. Горло саднит, во всем теле слабость, а пижама, которую мама заставила надеть, колется. Но семилетке нельзя спорить с родителями — себе дороже, все равно будет так, как нужно взрослым.

Никитка подходит к окну, открывает его, впустив морозный воздух, и с видом победителя выуживает с подоконника из сугроба какой-то предмет, и тут же закрывает окно — в комнате становится ужасно холодно.

Он откашливается, но глаза его горят в предвкушении.

— Видал?

— Это еще что такое?

— Мороженое! Я спустился вниз и стащил два мороженых из морозилки. Пока папа не видел. А спрятал в снег! — он доволен собой — еще бы, такую аферу провернул!

Усмехаюсь и бегу к окну. Никита уже распаковал свой трофей и с огромным удовольствием облизывает сладкий рожок.

Открываю окно, опускаю руку в сугроб на подоконнике, вижу край целофана, но…Он выскальзывает из рук и летит вниз. Ну нет!

Закрываю окно и уныло сажусь на кровать. Счастье было так близко, а я его упустил!

Никитка несколько минут смотрит на меня, откусывает мороженое, но не опускает взгляда. Ему меня жаль, но чем он может помочь? Из дома нам точно не выйти, чтобы поискать под окнами упавшую пропажу.

Наконец, он подходит ближе, протягивает наполовину съеденное мороженое. Оно блестит розовыми и желтыми боками. Я чувствую сладкий, дурманящий аромат клубники и банана — невиданное чудо среди зимы!

— На! — Он не опускает руку. Ему очень жаль расставаться со своим сокровищем, честно украденным, честно спрятанным от родителей. Так долго держал в секрете свой успешный разбой, дождался ночи, чтобы можно было спокойно его съесть…Я понимаю, как тяжело ему расставаться со сладостью. — Возьми!

— Не буду. — Отворачиваюсь, брякаюсь в кровать, накрываюсь одеялом с головой, борясь с искушением.

— Да возьми!

— Не буду есть после тебя! Фу! Противно! — вру я, кусая губу, чтобы не сказать правду — я очень, очень хочу это мороженое, но оно уже принадлежит брату, а значит, прав на него я не имею.

Открываю глаза и понимаю, что прикусил губу также, как и в своем сне-воспоминании, до крови. Свет режет глаза, и не сразу понимаю, где я и что со мной. Только чувствую себя ровно также, как много лет назад, когда мы с Ником оба болели бронхитом, на пару решившись искупаться в снегу, будучи детьми.

И тут же. будто дождавшись, когда я выползу из забытья, все тело начинает ломить — будто бы по нему проехал самосвал, груженый асфальтом.

Сжимаю зубы крепче, чтобы не чертыхнуться и даже это движение добавляет боли. Голова немного кружится и очень хочется пить — во рту буквально пустыня Сахара.

Тут надо мной появляется лицо медицинской сестры. Девушка молоденькая, судя по глазам — половина лица скрыта маской. Она бесцеремонно оттягивает мое веко, заглядывает в него, будто хочет убедиться, что моя душа осталась болтаться в этом многострадальном теле. Тут же отодвигается и я снова вижу белый потолок. Слышу ее шаги и окрик в коридор — зовет врача. За дверью нарастает гул голосов, какой-то спор, и я прикрываю глаза — голова гудит, как колокол после удара.

Наконец, наступает тишина, хлопок закрываемой двери.

— Здравствуйте, Демид, — мужчина в маске и халате делает тоже самое, что и медсестра до него — проверяет что-то в моем глазу, а после отстраняется. Кажется, он щупает пульс, измеряет давление, но я плохо понимаю все то, что происходит.

Наконец, с манипуляциями покончено. Я поворачиваю голову и вижу, как доктор что-то пишет на планшете. Закончив, он поднимает голову и смотрит мне в глаза пару минут. Только после того, как убеждается, что я нахожусь в своем уме, говорит:

— Ну что ж, операция прошла успешно. Думаю, через три дня мы вас уже переведем в палату, а там уже и на домашнее лечение.

Сглатываю сухой комок в горле.

— Как же вы так? А еще Королев! — шутит, но у меня усмехнуться этой шутке не получается.

Я с трудом собираю разбегающиеся в разные стороны мысли, вспоминая, что видел и чувствовал перед тем, как провалиться в беспамятство.

Помню Ника, злого, нервного, пьяного брата и его претензии ко мне, суть которых пока не могу уловить. Помню яркую, ослепительную боль. Помню Сиплого.

— А что… — еле шевелю языком. Доктор тут же прищуривает глаза. Сдвигает свою одноразовую медицинскую маску на подбородок привычным движением руки и чешет отросшую бородку.

— Если вы о том, что с вами случилось, ничего поведать не могу. — Он заглядывает в планшет. — Вас к нам привезли восемь часов назад, мы сделали все, что нужно. Ваш отец измучил заведующего отделением, так что, можно сказать, что вы под пристальным надзором всей больницы. Кстати…

Тут он внимательно смотрит на меня.

— Кстати, вы же понимаете, да, что вам нужно будет давать показания после выхода из реанимации о том, откуда у вас огнестрельное ранение, да?

Прикрываю глаза вместо ответа.

Потом…все это потом…

Потом я что-нибудь придумаю.

А пока…

— Вам нужно отдыхать, никаких волнений, — смягчается врач. — Постарайтесь не думать ни о чем.

Не думать. Я и не хочу думать…

Но как только за доктором закрывается дверь, как только медсестра оставляет в покое мою руку после смены системы, я пытаюсь расслабить все тело и закрываю глаза, надеясь провалиться в теплые объятия снов без сновидений, у меня перед глазами встает ОНА.

Букашка.