Глава 38

— Катя! — Кричу ей вслед, но это бесполезно. Девушка испуганным зайцем прыгает в сторону, прижимает руки к своим опухшим от поцелуев губам, и, стыдливо опустив голову, протискивается к двери между ошарашенными матерью и отцом. Буквально в дверях спотыкается о Никиту, всхлипывает и несется прочь отсюда.

— Как это понимать? — мать подходит ближе и смотрит на меня сверху вниз, распахнув глаза. Ее трясет от негодования, она сжимает и разжимает пальцы в кулак. — Что это такое? Что она себе позволяет? Это, по-вашему, нормально?

— Мам! — Я убираю с кровати цветы, которые Катя принесла мне и, неловко нагнувшись, ставлю их на пол. Никто не бросается мне помочь — мои родители и брат смотрят на них как на кулек из змей.

— Не получилось с одним, так она на другого перекинулась? Проститутка! — Лицо ее дышит гневом, и вокруг распространяются флюиды злости.

— Хватит! Не смей так ее называть! — Давлю на нее голосом. Наши взгляды скрещиваются, как шпаги, и каждый считает, что за ним — правда. Мать молчит, и первой отводит взгляд — не выдерживает моего прессинга. Однако она не смягчается.

— Что это было, что она себе позволяет? — В волнении она проходит из стороны в сторону и потом встает у окна. Смотрит в него невидящим взглядом. — Отец, ну ты ему скажи!

— Я думаю, — отец смотрит на меня выжидающе. Кажется, что он хочет что-то мне сказать, но не решается. Мне кажется, я знаю, что за мысли у него в голове — он все еще считает меня тем самым бесполезным куском дерьма, который не может удержать своего младшего в штанах и не побрезгует даже невестой брата. Готовлюсь к отповеди, и усмехаюсь — сейчас-то ему нечем меня напугать: из компании он меня в свое время за такой косяк выгнал, отлучил от дома. Но он меня удивляет. — Я думаю, что дети должны сами разобраться.

— Да в чем они могут разобраться, Господи! — экспрессивно восклицает мать. — Что бы они еще понимали!

Я перевожу взгляд на Ника.

Он стоит, прислонившись к косяку двери.

Выглядит откровенно фигово: смурной взгляд, красные глаза, щетина. Он сжал зубы так сильно, что лицо покрылось пятнами, а на скулах заходили желваки.

— Если кто-то скажет плохое о Кате, то и я буду говорить совсем по-другому, — заявляю угрожающе, хотя в моем положении лежащего на кровати перевязанного после операции пациента это должно выглядеть жалко.

Но мои слова достигают цели.

Мать замирает.

Отец усмехается.

Никита вскидывает бровь и с непонятным выражением лица смотрит на меня.

Между нами густеет черное пространство невысказанных, но в то же время ненужных слов.

Он меня понял.

И я его тоже…понимаю…

— Демид, — мать приходит в себя. — Ты многого не понимаешь. Это уже верх неприличия и…

— Я сказал! — не в силах сдерживаться, упираюсь о быльце кровати и с трудом встаю на здоровую ногу. Подхватываю костыль, и, оказавшись возле матери, смотрю теперь на нее сверху вниз. Она даже сжалась от неожиданности, обхватив себя руками. — Никому не позволю говорить плохо о Кате.

— Демид! — ахает мать.

Я поворачиваюсь к Никите.

Он выдерживает мой взгляд и фыркает.

Ударяет кулаком по стене рядом и цедит сквозь зубы:

— Да пшел ты!

Развернувшись на пятках, выскальзывает из комнаты.

— Никита! — мать кричит ему вслед, но того сейчас не остановит никакая преграда.

— Дети, ну что вы делаете, а?! — горестно вопрошает мать, подняв голову к потолку.

Отец подходит к окну и смотрит вниз.

Я устало плюхаюсь на кровать и ерошу волосы пятерней.

Это был наш последний поцелуй с Катей. Последний…и самый сладкий, несмотря на то, что его горечь сейчас разливается по моим венам, пульсирует разъедающей кислотой на языке.

Мои пальцы все ещё хранят запах ее тела, мягкого, нежного, податливого, созданного специально для меня, а руки подрагивают, словно все еще помнят каково это — прикасаться к девушке, от которой буквально сносит крышу, переворачивается сознание, сворачивается томительным узлом напряжение внизу живота.

Никогда не думал, что способен даже на небольшой отголосок подобных чувств, а сейчас они перепрошивают меня самого, иглами вонзаясь под ногти.

— Мальчики мои, ну как же так, — мать легонько опускает руку мне на макушку, как делала это много лет назад, и сама стесняется этой ласки — не пристало жалеть взрослого мужчину. И я поднимаю голову, смотрю в ее испуганное лицо.

— Ничего не будет, можете не волноваться. Катя ушла навсегда.