Эпилог

Три года спустя

Запах стерильности, спиртовых салфеток и свежего кофе.

Я сижу на краю кушетки в светлом, просторном кабинете элитной частной клиники. Мои пальцы до побеления вцепились в кожаную обивку, а сердце — мой многострадальный, заштопанный мотор — бьется так гулко, что отдается в ушах.

По ту сторону широкого стола сидят два врача. Мой гинеколог, Анна Николаевна, и мой бессменный кардиолог, Лев Борисович.

Сегодня тот самый день. День, когда они либо подарят мне крылья, либо окончательно обрежут их под самый корень.

В коридоре, меряя шагами плитку, прямо сейчас сходит с ума Рома. Нашей Вите уже три с половиной года. Она — ураган со штормовыми папиными глазами и моим упрямством, но последний год мы с Романом всё чаще замирали у витрин с крошечными вещами. Мы оба хотели этого. Я до одури хотела подарить ему ребенка. Выносить под сердцем продолжение нашей сумасшедшей любви.

Анна Николаевна закрывает мою толстую медицинскую карту, складывает руки в замок и тепло мне улыбается.

— Ну что ж, Кира Александровна. У меня для вас прекрасные новости. Анализы идеальные. УЗИ органов малого таза — как по учебнику. Фолликулярный запас отличный, гормональный фон работает как часы. По женской части вы абсолютно здоровы. Ваш организм готов к зарождению новой жизни на все сто процентов.

Я шумно выдыхаю. На губах сама собой расцветает счастливая, облегченная улыбка. Я готова сорваться с места, открыть дверь и броситься Роме на шею.

Но затем я перевожу взгляд на Льва Борисовича.

Он не улыбается.

Пожилой кардиолог тяжело вздыхает, снимает очки и трет переносицу. От этого жеста моя счастливая улыбка медленно сползает с лица. Воздух в кабинете вдруг становится вязким.

— Лев Борисович? — мой голос предательски дрожит. — Но ведь кардиограмма хорошая… И одышки у меня давно нет. Я даже в зал с Ромой хожу.

— Кардиограмма для твоего состояния действительно отличная, Кира, — мягко, но предельно серьезно начинает кардиолог. — Твой клапан работает стабильно. Но мы сейчас говорим не о легких тренировках в зале. Мы говорим о беременности.

Я замираю. Внутри всё стремительно холодеет.

— Что… прям совсем никак-никак?

Смотрю на него с такой отчаянной, обнаженной надеждой, словно он прямо сейчас может переписать законы физиологии.

Лев Борисович смотрит мне прямо в глаза и медленно, неумолимо качает головой.

— Совсем, Кира. Нет.

Эти три слова падают на меня бетонной плитой.

— Но почему? Я же здорова! Я чувствую себя здоровой!

— Потому что беременность — это колоссальное испытание даже для абсолютно здорового мотора, — тон профессора становится строгим, врачебным, но в нем слышится искреннее сочувствие. — Во втором и третьем триместре объем циркулирующей крови в организме женщины увеличивается почти в полтора раза. Это огромная, экстремальная гемодинамическая нагрузка. Твое сердце, Кира, с его историей и перенесенными операциями, эту нагрузку просто не потянет.

Он делает паузу, давая мне осознать сказанное.

— Клапан не выдержит растущего давления. Начнется тяжелейшая сердечная недостаточность. Риск тромбозов, риск отторжения, риск гипоксии для плода… Кира, ты не выносишь этого ребенка. А если попытаешься, Роман с вероятностью в девяносто девять процентов потеряет и тебя, и малыша. Я не подпишу разрешение на этот суицид. Извини.

Я закрываю глаза.

Я знала. Господи, конечно же, я сама всё это прекрасно знала. Я читала медицинские статьи, я понимала свои диагнозы. Но где-то глубоко внутри, под слоями логики и разума, жила эта глупая, наивная надежда на чудо.

— Кирочка, — голос гинеколога, Анны Николаевны, вплетается в тишину кабинета, как спасательный круг.

Она встает из-за стола, подходит ко мне и осторожно накрывает мои ледяные, дрожащие пальцы своими теплыми ладонями.

— Послушайте меня. Плакать рано. Лев Борисович запретил вам вынашивать, и как врачи мы обязаны вас уберечь. Вы нужны своей дочери живой и здоровой. Вы нужны мужу. Но я не просто так сказала, что по женской части у вас всё идеально.

Я открываю заплаканные глаза и непонимающе смотрю на неё.

— Вы не сможете выносить ребенка сами, Кира, но вы абсолютно точно можете стать его биологической матерью.

Я судорожно сглатываю.

— Вы… вы про суррогатное материнство?

— Именно, — она уверенно кивает. — Мы возьмем вашу прекрасную, здоровую яйцеклетку. Возьмем материал Романа Андреевича. Наши эмбриологи создадут эмбрион — вашего стопроцентного, генетически родного ребенка. А вынашивать его будет здоровая, специально подготовленная женщина. Вы будете присутствовать на УЗИ, будете слушать его сердцебиение, вы возьмете его на руки прямо в родильном зале.

Я делаю глубокий, рваный вдох.

Слезы всё еще текут по щекам, но теперь это слезы облегчения. Мой мир не рухнул. Да, путь будет другим. Не таким, как в красивых фильмах. Но разве в нашей с Ромой истории хоть что-то было простым и стандартным? Мы всегда шли своим путем. Напролом.

Я быстро вытираю щеки тыльной стороной ладони, расправляю плечи и встаю с кушетки.

— Какие анализы нужно сдать Роме для начала протокола ЭКО?

***

Я выхожу из кабинета через пять минут, сжимая в руке направление в репродуктивный центр.

Рома стоит у окна в конце коридора. Широкоплечий, огромный, напряженный, как натянутая тетива. Увидев меня, он мгновенно срывается с места.

Его глаза сканируют мое лицо, замечают следы недавних слез, и он тут же мрачнеет, готовый разнести эту клинику по кирпичику.

— Что сказали? Всё плохо? — хрипло спрашивает он, хватая меня за плечи.

Я смотрю на своего мужа. На мужчину, который стал моим воздухом, моим исцелением и моим домом. И вдруг во мне просыпается непреодолимое желание немного сбить этот зашкаливающий градус драмы.

— Не получится, — трагично выдыхаю я и покорно опускаю голову, пряча хитрый блеск в глазах.

Рома тут же сгребает меня в охапку. Сильно, бережно, пряча от всего мира.

— Ну ничего, маленькая моя, ничего, — глухо бормочет он, зарываясь лицом в мои волосы и успокаивающе гладя по спине. — Мы можем усыновить. Детдомов полно, найдем нашего…

Я отстраняюсь, поднимаю голову и абсолютно невинно, хлопая мокрыми ресницами, смотрю прямо ему в глаза:

— А можешь сделать так же, как с Ликой. Просто заделаешь кому-нибудь ребенка, а она потом от него откажется. Мы и заберем. Идеальный план же?

Повисает гробовая пауза. Глаза Ромы медленно расширяются. Кажется, он даже дышать перестает, глядя на меня совершенно ошарашенно, словно у меня на лбу только что выросли рога.

— Ты дура совсем? — хрипит он, явно сомневаясь в моей адекватности.

Тут я не выдерживаю. Моя актерская игра с треском проваливается, и я начинаю смеяться в голос.

— Господи, Ром, видел бы ты сейчас свое лицо! — сквозь смех выдавливаю я, вытирая слезы, которые теперь выступили от хохота.

Разворачиваюсь на каблуках и легким, уверенным шагом направляюсь по коридору.

— Пошли, дядь Ром!

— Куда? — прилетает мне в спину растерянное.

Я оборачиваюсь, иду спиной вперед и подмигиваю своему суровому мужу:

— Сдавать твою сперму. Будем выращивать в другой женщине Вите братика. Ну, или сестренку. В общем, как постараешься!