Глава 31

Кира

Всё то напряжение, все те недосказанности и искусственные барьеры, которые мы возводили между собой эти месяцы, сгорели в одну секунду. Осыпались пеплом на широкую кровать Ромы.

Мне казалось, что я умру от нехватки кислорода, но его губы стали моим единственным источником воздуха.

Мы срывали друг с друга одежду так отчаянно, словно она была в огне. Моя растянутая футболка полетела куда-то в темноту, следом за ней — его. Мои руки скользили по его литому, покрытому испариной торсу, впивались ногтями в широкую спину, изучая каждую мышцу, каждый старый шрам, который я знала наизусть.

— Какая же ты… — выдохнул он, обрывая фразу хриплым стоном, когда мои губы коснулись его шеи.

Он не позволил мне вести. Перехватив инициативу, Рома навис надо мной, вжимая меня в матрас. Его губы, обжигающие и жадные, проложили влажную дорожку от моего подбородка вниз, по шее, к ключицам. И снова, как тогда на Мальдивах, он безошибочно нашел мой главный шрам. Тот, что делил мою жизнь на «до» и «после».

Он целовал его так трепетно, так благоговейно, что из моих глаз снова брызнули слезы — но теперь это были слезы абсолютно чистого, незамутненного счастья.

— Рома… пожалуйста, — прошептала, выгибаясь навстречу его рукам. Тело плавилось, превращаясь в послушный, раскаленный воск.

Он вошел в меня одним резким, глубоким толчком, выбивая из легких остатки воздуха. Я вскрикнула, запрокидывая голову, и намертво вцепилась в его плечи.

Как же я по нему скучала. Господи, как же я скучала по этой тяжести, по этой абсолютной, первобытной власти, которую он имел надо мной.

Кровать скрипела в такт его мощным, выверенным движениям. Мы не просто занимались любовью — мы выплескивали всю ту боль, весь тот страх потерять друг друга, которые копились в нас так долго. Рома вбивался в меня жадно, неистово, заставляя меня терять связь с реальностью.

Свет уличных фонарей скользил по его лицу — напряженному, искаженному от наслаждения. Я смотрела в его штормовые глаза, тонула в них, отвечая на каждый его толчок. В комнате стоял лишь звук нашего сбитого дыхания и влажных шлепков тел.

Темп нарастал, скручивая внутри меня тугую, искрящуюся пружину.

— Ром… Рома! — задохнулась я, когда волна оргазма ударила по нервам, накрывая меня с головой.

***

В спальне было темно и тихо. Кондиционер мягко разгонял прохладный воздух. Я лежала на его груди, слушая, как бешено и гулко бьется его сердце. Широкая ладонь Ромы медленно, успокаивающе поглаживала меня по обнаженной спине.

Мне было так хорошо, что даже шевелиться не хотелось.

Внезапно его рука замерла. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с мыслями.

— Выходи за меня.

Слова прозвучали в тишине так просто и буднично, что я на секунду подумала, не ослышалась ли.

Я приподнялась на локте. Посмотрела на его расслабленное лицо, на темные, серьезные глаза. Мое женское эго торжествующе мурлыкнуло, но та самая упрямая девчонка, которую он так долго выводил из себя своими запертыми дверями, решила, что просто так он не отделается.

— Нет.

Рома вздрогнул. Его брови поползли наверх. Он резко приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел на меня с абсолютно искренним непониманием.

— Почему?

Я небрежно поправила растрепавшуюся прядь волос, пряча улыбку.

— Ну, как минимум потому, что я на тебя еще злюсь.

Его лицо вытянулось. Он явно ожидал чего угодно, но только не этого.

— Кира?

— Я сказала нет, Ром, — отрезала, укладывая подбородок на скрещенные руки и глядя на него с легким вызовом.

Повисла пауза.

Я видела, как в его голове крутятся мысли. Как уязвленная мужская гордость борется с пониманием, что он действительно сильно накосячил.

Наконец, он тяжело вздохнул. Откинулся обратно на подушки и закрыл глаза.

— Завтра же поедем и впишем твое имя в свидетельство о рождении Виты.

Мое сердце пропустило удар.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки. Изо всех сил стараясь не улыбаться и не разрыдаться от счастья одновременно.

— И в паспорт.

Рома открыл глаза. В их темно-серой глубине вспыхнул такой теплый, всепоглощающий свет, что у меня перехватило дыхание. Он притянул меня к себе, нависая сверху.

— И в паспорт, — прошептал он прямо мне в губы, целуя так нежно, что у меня закружилась голова.

— Ну, тогда я подумаю над твоим предложением.

Он тихо, счастливо рассмеялся, утыкаясь носом мне в шею.

***

— Кир?

Голос Ромы доносится откуда-то с первого этажа, но я словно в трансе.

Прошла ровно неделя.

Я сижу на краю нашей заправленной кровати, одетая в теплый свитер и джинсы, и держу в руках два документа.

В левой руке — новенькое свидетельство о рождении. Графа «Отец»: Романов Роман Андреевич. Графа «Мать»: Медведьева Кира Александровна.

В правой руке — мой раскрытый паспорт. Там, на странице «Дети», аккуратным черным шрифтом вписано: Романова Виталина Романовна, и дата её рождения.

Я смотрю на эти строчки, и с моих губ не сходит абсолютно дурацкая, счастливая улыбка.

Я мама.

Официально, по бумагам, по закону, по праву любви.

Я — мама этой потрясающей, сильной девочки, которая прямо сейчас дрыхнет в своей автолюльке внизу.

— Кира! — снова зовет меня Рома, уже громче, и я слышу его тяжелые шаги на лестнице. — Ну ты будешь собираться или нет? Нам еще два часа по пробкам ехать!

Сегодня тридцать первое декабря. Новый год. И мы договорились встречать у его родителей.

Дверь спальни открывается. Рома стоит на пороге, застегивая зимнюю куртку. Смотрит на меня, на документы в моих руках, и его напускная суровость мгновенно испаряется, уступая место мягкой улыбке.

— Опять любуешься? — хмыкает он, подходя ближе.

— Не могу перестать смотреть, — честно признаюсь, поднимая на него глаза.

Рома наклоняется, целует меня в макушку и легонько тянет за руку, заставляя встать.

— Ден с Егором нас уже внизу ждут. Если мы сейчас не выедем, мама мне голову открутит, что мы внучку к курантам не привезли.

Я смеюсь, бережно складывая драгоценные документы в файл и убирая их в папку. Обязательно покажу маме Наде.

Поднимаюсь с кровати, закидываю сумку на плечо и счастливо смотрю на своего огромного, самого лучшего на свете медведя.

— Да иду я, иду!