Глава 30

Роман

Никогда не думал, что возможно увидеть в глазах человека, как рушится мир. И вот я увидел. И не у кого-то там, а у Киры.

Мои слова, брошенные в запале, отравленные глухой мужской гордостью и усталостью, ударили в нее страшнее любой пули.

Она стоит, смотрит на меня и, кажется, даже не дышит.

В полумраке коридора я вижу, как мгновенно стекленеют её огромные серые глаза. Как из них разом вытекает вся жизнь, вся та дерзость и упрямство, с которыми она секунду назад бросалась на меня, защищая нашу территорию. Вся краска сходит с её лица, оставляя мертвенную, пугающую бледность.

Она делает шаг назад. Потом еще один.

А я смотрю на нее и только сейчас понимаю, какой я, блять, идиот. Какой же я конченый, непроходимый кретин.

Когда она сказала, что будет меня заново завоевывать, когда перевезла кроватку в свою спальню, когда возилась с Витой, мой воспаленный, отравленный прошлыми предательствами мозг решил, что она делает это специально. Что она использует мою дочь как инструмент, как отмычку к моему сейфу. Я думал, она играет. Пытается доказать мне, что стала идеальной, чтобы потом снова всё бросить, когда ей надоест.

Я защищал себя. Я запирал гребаную дверь каждую ночь, ломая собственные пальцы, чтобы не пойти к ней, потому что до одури боялся поверить ей снова.

Но видя сейчас её глаза… Видя, как она буквально умирает передо мной от одной моей фразы, я понимаю, что я… я урод. Животное, которое только что собственными руками растоптало самое светлое, что было в моей жизни.

Она не играла. Она просто любила.

— Кира… — хриплю я, делая шаг навстречу. Рука сама тянется к ней, словно пытаясь поймать то, что уже летит в пропасть.

Она резко вздрагивает, словно очнувшись от удара тока, быстро разворачивается и уходит на кухню. Быстро, ссутулившись, словно пряча от меня открытую рану на груди.

Иду за ней. Меня трясет.

Влетаю на кухню. Включаю свет.

— Кира?

Она стоит спиной ко мне, опираясь обеими руками о мраморный остров. Её плечи мелко, судорожно подрагивают.

Она резко поворачивается. На глазах слезы. Те самые, горькие, страшные слезы, которые я уже видел однажды, когда сломал её в первый раз. Но сейчас это бьет еще больнее.

— Что я делаю не так? — её голос дрожит, ломается на гласных, а у меня самого внутренности болезненно скручиваются в тугой, кровоточащий узел.

Я делаю полшага к ней, но она выставляет перед собой руку, останавливая меня. По её щекам сплошным потоком текут слезы, она даже не пытается их вытирать.

— Неужели то, что я кормлю, одеваю, купаю, пеленки меняю ей… — она задыхается, глотая воздух, её грудная клетка ходит ходуном. — Неужели то, что я ночами не сплю и плачу вместе с ней, когда плачет она, потому что у нее болит животик… этого недостаточно, чтобы быть ей мамой?

— Кира, послушай… — пытаюсь вклиниться, шагнуть ближе, обнять, закрыть ей рот, чтобы она больше не произносила этих слов, режущих меня заживо.

Но она не слушает. Её прорывает. Вся та боль, которую она держала в себе эти месяцы, выплескивается наружу лавиной.

— Неужели недостаточно того, что я люблю её больше жизни, Рома?! — кричит она сквозь слезы, ударяя кулаком себя в грудь. — Я каждый её вдох слушаю! Я над её кроваткой молюсь, хотя никогда в жизни не верила в Бога! Я отменила все свои показы, послала к черту контракты, я забыла, как выглядит моя собственная квартира, потому что я не могу без неё дышать!

Она захлебывается рыданиями, её голос срывается на надрывный, болезненный шепот.

— Почему я, которая с ней двадцать четыре на семь, которая знает каждую её складочку, каждую улыбку… почему я не могу назваться её матерью, а та шлюха, которая её бросила, как мусор в роддоме, носит этот статус, Ром? Почему?!

— Кира, я… — у меня перехватывает горло. Слова застревают. Я физически чувствую вкус крови на языке от того, как сильно кусаю изнутри щеку.

— Что? — она горько, страшно усмехается сквозь слезы, размазывая их по щекам дрожащими пальцами. Её глаза смотрят на меня с абсолютным отчаянием. — Не такую для своей дочери хочешь мать? Не подхожу? Бракованная? Чужая?!

— Заткнись!

Я больше не могу это слушать. Просто физически не могу.

В два огромных шага преодолеваю разделяющее нас расстояние. Она пытается отшатнуться, оттолкнуть меня, снова спрятаться за своей гордостью, но я не даю ей ни единого шанса.

Я сгребаю её в охапку. Жестко, намертво, прижимая к себе так сильно, что её ребра вжимаются в мою грудь. Одной рукой обхватываю её за талию, отрывая от пола, второй — зарываюсь в её волосы, прижимая её голову к своему плечу.

Она бьется в моих руках. Колотит кулаками по моей спине, по плечам, рыдает в голос, выплескивая всю свою обиду.

— Пусти меня! Пусти, ненавижу тебя! Ты жестокий, Рома! Ты самый жестокий человек на свете!

— Бей, — хриплю я, зарываясь лицом в её пахнущие ванилью волосы. — Бей, мелкая. Я заслужил. Я конченый урод. Я кретин.

Её удары становятся всё слабее, пока её руки не обессиливают окончательно. Она просто повисает на мне, цепляясь пальцами за мою футболку, и горько, безутешно плачет, сотрясаясь всем телом.

— Ты её мать, — шепчу, как сумасшедший, целуя её висок, её лоб, соленые от слез щеки. — Слышишь меня? Ты единственная мать, которая у неё есть. И единственная женщина, которая нужна мне.

Я чуть отстраняю её от себя, беру её заплаканное, искаженное болью лицо в свои ладони. Мои собственные пальцы дрожат. Смотрю прямо в её серые, затопленные слезами глаза.

— Кир, прости меня. Пожалуйста, прости. Я сказал это не потому, что ты чужая. Я сказал это, потому что я трус.

Она замирает, судорожно всхлипывая, и непонимающе смотрит на меня.

— Я трус, Кира, — повторяю, и мне плевать, как это звучит. Мне плевать на мою гордость. Сейчас всё это не имеет значения. — Я запирал эту гребаную дверь не потому, что мне кто-то нужен на стороне. Я запирал её, потому что боялся сорваться. Боялся, что если я хоть раз прикоснусь к тебе, если впущу тебя в свою кровать, в свою жизнь окончательно, а ты потом уйдешь… я этого не переживу.

Делаю глубокий, рваный вдох.

— Я видел, как ты возишься с Витой. Я смотрел на вас и понимал, что если я привыкну к этому, если я позволю себе поверить, что мы семья, а потом эта иллюзия рухнет… я сдохну, Кир. В этот раз я просто сдохну. Я пытался держать дистанцию, чтобы защитить себя и дочь. Я думал, ты поиграешь в маму и упорхнешь обратно в свой глянец. Но… когда ты сказала про шлюх, которые могут подойти к моей дочери… меня просто перемкнуло от ревности и страха. Я ударил в самое больное место, чтобы защититься. Я идиот.

Кира смотрит на меня. Её губы всё еще дрожат, но в глазах начинает появляться что-то новое. Осознание.

— Ты правда думал, что я смогу её бросить? — шепчет она, и в её голосе столько искренней, неподдельной боли за нас обоих. — После всех этих ночей? После того, как она засыпала у меня на груди? Ты думал, я смогу уйти от вас?

— Я больше ни о чем не думаю.

Не могу терпеть. Не могу соблюдать эти идиотские правила, которые сам же и придумал. Не могу держать дистанцию.

Я наклоняюсь и накрываю её губы своими.

. В этом поцелуе — вся моя мольба о прощении. Вся моя капитуляция.

Я целую её так бережно, так отчаянно и нежно, словно она — единственное божество, в которое я верю. Мои губы слизывают её слезы, я сминаю её рот, выпивая каждый её всхлип, каждый вздох.

И она отвечает.

Её руки, те самые руки, которые минуту назад отталкивали меня, вдруг крепко обвиваются вокруг моей шеи. Она прижимается ко мне всем телом, открывая губы навстречу моему языку, отвечая с такой же сумасшедшей, изголодавшейся жаждой. Вкус её слез, смешанный со сладким, родным вкусом её губ, бьет по мозгам мощнее любого наркотика.

Плотина, которую я строил эти долгие месяцы, рушится с оглушительным грохотом.

Я отрываю её от пола. Кира инстинктивно обхватывает мою талию ногами, вжимаясь в меня так плотно, что между нами не остается ни миллиметра свободного пространства.

Я несу её по коридору, не разрывая поцелуя. Мои руки судорожно блуждают по её спине, подбираясь под короткую футболку, обжигая горячую, гладкую кожу. Она стонет мне в рот, её пальцы впиваются в мои плечи.

Я ногой распахиваю дверь своей спальни.

Мы падаем на широкую кровать. Я нависаю над ней, опираясь на локти, тяжело дыша.

В тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы, я вижу её лицо. Заплаканное, раскрасневшееся, с припухшими, зацелованными губами. Её серые глаза смотрят на меня с такой бесконечной, обезоруживающей преданностью, что у меня сжимается горло.

— Я люблю тебя мелкая.

Кира улыбается.

— И я тебя люблю дядь Ром.