Глава 29

Кира

— Давай, Виталина Романовна! Я в тебя верю! Ну же, еще одно усилие!

Я ползала на коленях по огромному, мягкому развивающему коврику, расстеленному посреди гостиной, и не сводила объектива телефона с моей маленькой чемпионки.

Вите исполнилось полгода.

Моя девочка, которой пророчили отставание в развитии и больничные стены, прямо сейчас доказывала всему миру, что гены Романова — это не пустой звук. Она была настоящим бойцом. Щеки наела такие, что из-за них почти не было видно ушей, а её серые, штормовые глаза смотрели на мир с абсолютной, железобетонной уверенностью.

Последние две недели она упорно пыталась оторвать свой тяжеленький памперс от пола. Она кряхтела, краснела, злилась, смешно клевала носом в коврик, но не сдавалась.

И вот сейчас, пока я держала перед ней яркую музыкальную неваляшку, это наконец случилось.

Вита оперлась на пухлые ручки, подтянула под себя коленки и… встала на четвереньки.

Она замерла, покачиваясь из стороны в сторону, словно крошечный, неуклюжий медвежонок, пытающийся поймать баланс. Её личико было невероятно сосредоточенным. А потом она сделала это — один неуверенный, резкий рывок вперед. Шлепнулась на пузо, но пальчиками всё-таки дотянулась до неваляшки, победно зажав её в руке.

— Да! Умница моя!

Я отбросила телефон, подхватила Виту на руки и начала покрывать поцелуями её пахнущие молоком и печеньем щеки. Малышка заливисто, беззубо рассмеялась, хватая меня за волосы.

Я была счастлива до одури.

Схватив телефон, я быстро обрезала видео и отправила его в наш с Ромой чат.

Подписала: «Твоя дочь только что пошла на штурм неваляшки. По-моему, техника идеальная. Ждем контракт с UFC».

Ответ прилетел ровно через десять секунд. Видимо, у владельца элитного бойцовского клуба все совещания останавливались, когда приходило сообщение с пометкой «Вита».

Рома: «Моя школа. Спину держит ровно, дистанцию чувствует. Вечером привезу ей новую игрушку в награду. Вы молодцы, мелкая».

Я смотрела на эти два слова — «вы молодцы» — и глупо улыбалась экрану.

Несколько месяцев мы прожили в этом доме под одной крышей.

За это время мы превратились в идеальную, слаженную команду. Мы вместе ездили по врачам (Лев Борисович был в восторге от Витиной динамики), мы по очереди вставали к ней по ночам. Мы завтракали вместе, обсуждали дела его клуба и мои контракты, которые Алиса снова начала потихоньку присылать.

Со стороны мы казались идеальной семьей.

Надежда Александровна и Александр Иванович, когда приезжали в гости, смотрели на нас такими умильными глазами, что я прямо видела, как в их головах уже составляется список гостей на свадьбу. Они даже пару раз ненавязчиво спрашивали, какое кольцо мне больше нравится — из белого золота или платины.

Но была одна крошечная, просто микроскопическая проблема.

Мы жили как соседи. Как очень дружные, уважающие друг друга соседи по коммуналке.

Каждый вечер, ровно в одиннадцать, Рома целовал Виту, желал мне спокойной ночи и уходил в свою берлогу на первом этаже. И дверь его спальни закрывалась.

Он держал дистанцию с таким ослиным упрямством, что мне иногда хотелось запустить в него сковородкой. Никаких случайных касаний, никаких поцелуев. Максимум — поправит мне прядь волос или приобнимет за плечи.

Он решил, что я осталась ради ребенка, и не хотел давить, боясь снова меня спугнуть. Это его дурацкое, мужское благородство сводило меня с ума. Я уже из кожи вон лезла: ходила перед ним в его футболках, надевала короткие шорты, «случайно» забывала халат, выходя из душа.

Романов только сглатывал, темнел глазами, стискивал челюсти так, что скрипели зубы, и… уходил работать.

Крепость держала глухую оборону.

Раздался звонок в дверь.

Я подхватила Виту на бедро и пошла открывать. На пороге стоял Егор.

В руках у него был огромный плюшевый заяц и коробка пиццы. Брат выглядел просто отлично: подтянутый, свежий, в глазах снова появился тот самый уверенный блеск. Работа тренером в клубе Ромы и Дена вернула его к жизни. Он вообще не пил, пахал как проклятый, и пацаны в зале его обожали.

— Привет, девчонки! — Егор широко улыбнулся, вваливаясь в прихожую.

Вита, увидев дядю, тут же начала радостно дрыгать ногами и тянуть к нему ручки.

— Иди к дяде Егору, мой сладкий пирожок, — брат сгрузил мне коробку с пиццей, бросил зайца на пуфик и забрал малышку, тут же подбрасывая её под потолок. Вита залилась смехом. — Кир, она тяжелая стала, как гиря! Ромка её там протеином, что ли, подкармливает?

— Она сегодня на четвереньки встала! — с гордостью похвасталась я, забирая пиццу на кухню. — Еще пару месяцев, и начнет по дому носиться, придется всё к полу прибивать.

Егор прошел за мной, посадил племянницу на колени и начал строить ей смешные рожицы.

— Слушай, — он поднял на меня глаза, пока Вита увлеченно жевала его палец. — Там родители ваши опять звонили. Спрашивают, мы на Новый год все вместе собираемся или как? И между делом так, аккуратненько поинтересовались, не намекал ли Ромка на ЗАГС.

Я закатила глаза и тяжело вздохнула, доставая тарелки.

— Какой ЗАГС, Егор? Он запирается от меня на ночь. Я скоро начну сомневаться в своей привлекательности.

Брат рассмеялся.

— Кир, ну ты же его знаешь. Он себе вбил в голову, что он не имеет права на тебя давить после всего, что было. Он же всем мозги в зале делает. Чуть что не так — на грушу кидается. Ему эту плотину прорвать надо, иначе он скоро от спермотоксикоза на людей бросаться начнет.

— А я что делаю?! — возмутилась, наливая нам чай. — Я уже перед ним чуть ли не стриптиз танцую! А он глаза в пол — и «Спокойной ночи, Кира».

— Плохо танцуешь, значит, — раздался от дверей знакомый, насмешливый голос.

Мы с Егором одновременно обернулись.

В дверях кухни стояли Рома и Ден. Видимо, приехали вместе с работы.

Рома выглядел уставшим, но, увидев Виту на руках у Егора, мгновенно преобразился. Он бросил ключи на тумбочку, подошел к нам и, даже не переодевшись, забрал у брата дочь.

— Привет, моя чемпионка, — пробасил он, утыкаясь носом в пухлую шею Виты и вдыхая её запах.

Малышка тут же вцепилась крошечными пальчиками в его волосы, радостно агукая.

А я стояла с чайником в руках, чувствуя, как краска медленно, но верно заливает мои щеки, шею и, кажется, даже уши. Спалилась. Причем так позорно, на весь дом.

Ден, стоящий в дверях, изо всех сил кусал губы, чтобы не заржать в голос. Он перевел лукавый взгляд с меня на красного, как рак, Егора, который вдруг очень заинтересовался узором на обоях.

— Ну, — Ден многозначительно откашлялся и попятился в коридор. — Ромыч, я пойду. Документы мы подписали, а у вас тут, я смотрю, намечается… урок хореографии.

— Я, пожалуй, тоже — тут же подхватил Егор, бочком продвигаясь к выходу и на ходу выхватывая кусок пиццы из коробки. — Мне завтра первую тренировку вести. Приятного аппетита, голубки!

— Предатели, — одними губами прошипела я им вслед.

Хлопнула входная дверь.

Мы остались одни.

Точнее, втроем.

Рома медленно оторвал взгляд от дочери и посмотрел на меня. В его штормовых глазах плясали такие откровенные, темные и голодные черти, что у меня мгновенно пересохло во рту.

— Время позднее. Пойду уложу её, — голос у него был ниже обычного. С хрипотцой, от которой по моему позвоночнику побежал табун мурашек.

— Д-да. Я смесь уже развела, она на подогревателе в комнате.

Он кивнул и вышел из кухни.

Я осталась стоять, опираясь руками о холодный мрамор столешницы, и пыталась заставить свое сердце биться в нормальном ритме.

«Плохо танцуешь, значит».

Ах ты ж, гад. Медведь недобитый. Я тут из кожи вон лезу, извожусь вся, а он, оказывается, всё видит и просто издевается!

Внутри вместо смущения начала подниматься та самая, знакомая до боли спортивная злость. Ну уж нет, Романов. Сегодня ты за своей дверью не спрячешься. Хватит с меня этого благородного соседства.

***

Я стояла на кухне, опершись обеими руками о холодный мрамор столешницы, и сверлила взглядом коробку из-под пиццы.

Злость, вспыхнувшая во мне пару минут назад, не утихала. Наоборот, она разгоралась всё сильнее, подпитываемая уязвленным женским самолюбием и какими-то первобытными, собственническими инстинктами.

«Плохо танцуешь».

Значит, он всё видел. Видел, как я стараюсь. Видел, как я ломаю себя, переступая через гордость, чтобы показать ему, что я готова. Что я хочу быть с ним. А он просто наблюдал за этим со стороны, как зритель в партере, и молча уходил к себе, запирая дверь на ключ.

Почему? Из благородства? Или…

Мысль, внезапно пронзившая мозг, заставила меня резко выпрямиться. Ледяной холод сковал позвоночник.

А что, если дело вообще не в благородстве? Он здоровый, тридцативосьмилетний мужчина, бывший спортсмен с бешеным тестостероном. Мы живем вместе уже несколько месяцев, и он живет как монах. Но ведь он постоянно пропадает в клубе. Решает дела, встречается с людьми. Уезжает рано, возвращается поздно.

Что, если он просто «сбрасывает напряжение» где-то на стороне, как тогда, с Ликой, чтобы не трогать меня? Чтобы сохранить этот удобный, стерильный симбиоз ради Виты?

От этой мысли к горлу подкатила тошнота.

Я бросила кухонное полотенце на стол и решительным, быстрым шагом направилась по коридору.

Рома как раз выходил из гостевой спальни. В коридоре было темно, горел только настенный бра, отбрасывая на его лицо резкие тени. Он двигался бесшумно, привычной походкой хищника, и очень аккуратно, стараясь не щелкнуть замком, прикрывал за собой дверь.

Я остановилась в паре метров от него.

— Уснула?

Он обернулся, тяжело выдохнул и молча кивнул, потирая переносицу. По его виду было понятно, что он вымотан до предела, но меня сейчас это не волновало. Меня несло.

— У тебя кто-то есть, Романов? — вопрос вырвался раньше, чем я успела его обдумать.

Рома замер. Его рука медленно опустилась от лица. Он нахмурился, сводя брови к переносице, и посмотрел на меня так, словно я заговорила на незнакомом ему языке.

В его штормовых глазах мелькнуло непонимание, которое тут же сменилось глухим раздражением, но он промолчал. Ни слова. Ни попытки оправдаться, ни попытки возмутиться.

Эта тишина ударила по мне больнее, чем если бы он крикнул.

— Если кто-то есть, так и скажи. Я не маленькая девочка, Рома. Я всё пойму. У тебя свои потребности. Просто скажи мне правду.

Он закрыл глаза, запрокинул голову и судорожно, со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— Кир, иди спать. Я очень устал. Мне сейчас не до твоих истерик.

— Истерик?! — я задохнулась от возмущения, делая шаг к нему. — То есть для тебя это истерика? Я задала тебе прямой вопрос! Ты живешь со мной под одной крышей, спишь за стенкой, делаешь вид, что у нас семья, а сам…

— Что «сам», Кира?! — он резко подался вперед, нависая надо мной. Его выдержка начала трещать по швам. — Что я сам?! Я пашу как проклятый, чтобы нас не пустили по миру! Я прихожу домой только для того, чтобы увидеть дочь! Какая, нахрен, кто-то еще?! Ты в своем уме?!

— А я не знаю, в своем я уме или нет! Потому что ты запираешься от меня на ключ! Потому что ты смеешься надо мной, когда я пытаюсь к тебе подойти! Значит, есть кто-то, кто тебя устраивает больше!

— Блять, Кира, закрой эту тему! — прорычал он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Не доводи меня. Я держусь из последних сил, чтобы не испортить то, что у нас есть.

— То, что у нас есть?! У нас ничего нет, Рома! Есть только красивая картинка! И если ты думаешь… — я ткнула его пальцем в твердую, как камень, грудь, чувствуя, как от злости на глаза наворачиваются слезы. — Если ты думаешь, Романов, что я позволю какой-то твоей дешевке подойти к моей дочери, то ты сильно ошибаешься, понятно?! Я костьми лягу, но ни одна шлюха к ней не прикоснется!

Повисла мертвая, звенящая тишина.

Грудь Ромы тяжело вздымалась. Он смотрел на меня сверху вниз, и в эту секунду что-то в его лице неуловимо изменилось. Вся усталость исчезла, уступив место абсолютному, безжалостному холоду.

— К твоей дочери? — тихо, с убийственной расстановкой переспросил он.

Его голос был спокойным. И от этого спокойствия у меня заледенела кровь.

— Она моя дочь, Кира, — Рома сделал шаг ко мне, заставляя меня вжаться лопатками в стену. — Моя. Ты ей не мать.