Глава 28

Кира

Егор молча выгружал из багажника моего внедорожника огромные чемоданы «Louis Vuitton». Он поставил их на крыльцо Роминого дома, вытер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел на меня с непередаваемым выражением лица, в котором смешались смирение и легкая ирония.

— Знаешь, сестренка, у меня стойкое дежавю, — усмехнулся брат, прислонившись к перилам. — Семь лет назад ты точно так же сбежала от меня к нему в квартиру с сумкой наперевес. Только тогда я готов был его убить, а сейчас сам тебе шмотки таскаю.

— Люди меняются, Егор, — я с довольной улыбкой забрала у него из рук свой любимый бьюти-кейс. — Спасибо. Ты лучший.

— Ага, расскажи это Романову, когда он увидит масштаб твоей экспансии. Удачи, мелкая.

Брат уехал, а я окончательно и бесповоротно оккупировала этот дом.

Естественно, хозяин дома этому факту был, мягко говоря, «не рад». По крайней мере, он очень старательно делал вид, что мое присутствие ломает ему всю его холостяцкую экосистему.

Рома ходил по дому, хмурил брови и постоянно бубнил. То ему не нравилось, что я разгуливаю по кухне в его огромной белой футболке, сползающей с одного плеча. То его возмущало, что я вообще без неё — только в коротких шортах и спортивном топе.

Вчера он чуть не поперхнулся кофе, когда я наклонилась забросить тарелки в посудомойку.

— Медведьева, ты можешь надеть штаны?! — прорычал он, с грохотом ставя кружку на стол. Желваки на его скулах ходили ходуном, а взгляд был таким темным, что впору было вызывать пожарных. — В доме полно нормальной одежды!

— А мне жарко, дядь Ром, — невинно похлопала я ресницами, выпрямляясь и потягиваясь так, чтобы шорты поднялись еще на миллиметр. — И вообще, это моя рабочая униформа.

Он тогда только глухо выругался сквозь зубы и сбежал в кабинет.

А я смотрела ему вслед и еле сдерживала смех. Ну а на что он рассчитывал? Я же русским языком ему сказала: я приехала его завоевывать. Пусть смотрит. Пусть слюни глотает и мучается, пока сам не сдастся. Я собиралась взять эту крепость измором, красотой и борщом.

Слава богу, Рома окончательно ожил. Вирус отступил, и он даже начал снова ездить в зал.

Дела у них с Деном по-прежнему шли паршиво. Американские инвесторы вцепились в их бизнес бульдожьей хваткой. Рома возвращался поздно, уставший, постоянно висел на телефоне с Майами, ругался на английском и пил слишком много черного кофе.

Я видела, как ему тяжело, но была абсолютно уверена, что он со всем справится. Он же танк. Правда, сидеть сложа руки я тоже не собиралась.

Через Алису я немного подсуетилась. Она подняла свои связи, и я через Дена аккуратно, чтобы не задеть Ромино эго, передала контакты лучшей команды антикризисных юристов в Москве. Я не сомневалась, что адвокаты Романова в Штатах хороши, но наши русские законники тоже не пальцем деланы — выгрызать активы из-под санкций и рейдерских захватов они умеют лучше всех в мире. Авось, скооперируются и придумают что-нибудь гениальное.

Мой телефон на столе завибрировал.

Я быстро вытерла руки полотенцем и нажала «ответить», ставя вызов на громкую связь.

— Кирочка, здравствуй, доченька! — раздался теплый, родной голос Надежды Александровны. — Как вы там? Как наша ягодка? Не сильно вы там с ней устаете?

Я бросила взгляд на развивающий коврик, где Вита увлеченно пыталась засунуть в рот резиновую зебру.

— Надежда Александровна, ну о чем вы? Какая усталость? — я искренне рассмеялась. — У нас всё просто прекрасно. Внучка ваша — золото, а не ребенок. Мы сегодня утром уже успели и кашу съесть, и искупаться, и ползунки новые примерить.

— Справляешься одна? Без нянек? Рома говорил, там прислугу можно нанять…

— Да боже упаси, какая прислуга! — фыркнула я, закидывая овощи в бульон. — Мне самой в кайф. Знаете, я вот открываю иногда интернет, читаю эти форумы, где мамочки жалуются, что у них ни на что времени не хватает, и вообще не понимаю, о чем они! У нас с Витой всё по графику. Я и готовлю, и убираюсь, и за собой следить успеваю.

— Ой, ну ты у нас пчелка. Смотри, не загоняй себя только, — ласково пожурила мама Ромы.

— Да я отдыхаю так! — понизила голос до заговорщицкого шепота. — Мы с ней вчера вообще в салон красоты ездили.

— Куда?! С младенцем?!

— Ага! — я довольно улыбнулась. — Я её в переноску посадила, и мы поехали к моему мастеру. Я там делала стрижку и ногти, а Виталина Романовна проспала весь процесс под звуки фена, как ангел! Девочки в салоне вокруг неё хороводы водили. Идеальная женщина растет, вся в меня: с детства к хорошему сервису привыкает.

Надежда Александровна рассмеялась так заразительно, что Вита выплюнула зебру и тоже заулыбалась, услышав бабушкин голос.

Мы проболтали еще минут десять, прежде чем я отключилась, чтобы доварить Роме суп.

Да, днем Вита была просто подарочным ребенком. Зато ночами… ночами эта маленькая командирша давала нам жару. Зубы, колики, или просто желание покапризничать — мы с ней не спали по три-четыре часа кряду.

Но парадокс заключался в том, что я была только рада этому. Каждая проведенная с ней ночь, каждое её затихание у меня на руках словно исцеляло меня изнутри.

Кроватку её я, кстати, безапелляционно перетащила в свою гостевую спальню.

Рома, когда увидел эту перестановку, встал в позу.

— Кира, это неправильно, — бубнил он, скрестив руки на груди и загораживая дверной проем. — У неё есть своя детская. Она должна привыкать спать в своей комнате. У неё должен быть режим!

— Режим у неё будет в армии, Романов, — отрезала я, лично прикручивая мобиль с игрушками к бортику кроватки. — А сейчас ей нужна... ну, человек рядом нужен. Ей страшно одной. Рядом со мной и точка.

Он тогда тяжело вздохнул, закатил глаза к потолку, пробормотал что-то про «двух невыносимых женщин в одном доме», но спорить больше не стал.

Ночи превратились в наше личное поле боя.

Пару раз, когда Вита начинала особенно громко плакать, дверь моей спальни распахивалась, и на пороге появлялся заспанный, лохматый и жутко злой Рома в одних домашних штанах.

— Дай её мне, — хрипел он, протягивая свои огромные ручищи. — Ты не спишь вторые сутки, Кира. Ложись, я сам покачаю.

— Отставить, — шипела страшным шепотом, уворачиваясь от него с ребенком на руках и буквально толкая его свободной рукой в широкую грудь к выходу. — Я дома сижу, а тебе завтра с американскими партнерами бодаться. Иди спать!

— Мелкая, я отец! Я должен…

— Ты должен высыпаться, чтобы деньги в семью приносить! — безапелляционно вытолкала его в коридор. — Всё, шагом марш в свою берлогу! Мы с Виталиной Романовной тут как-нибудь сами разберемся. Спокойной ночи!

И я захлопывала дверь прямо перед его ошарашенным носом.

Потому что это был мой дом. Мой мужчина. Моя девочка. И я никуда отсюда больше не собиралась уходить.

Выключив плиту, я подошла к шезлонгу и подхватила пахнущую молоком Виту на руки.

— Ну что, подруга, — шепнула я ей, целуя в теплую макушку. — Суп готов, мы с тобой красивые. Осталось только дождаться нашего угрюмого медведя с работы и накормить его так, чтобы он окончательно забыл, как сопротивляться. План идеальный, правда?

Вита пустила счастливый пузырь, полностью подтверждая мою стратегию.

***

И мой идеальный план с треском провалился.

Снова промах.

Рома вернулся домой около девяти вечера. Вымотанный так, что под его штормовыми глазами залегли темные тени, а плечи тяжело опустились. Он снял куртку, устало провел рукой по волосам и прошел на кухню.

Я встретила его во всеоружии: вкусный ужин, домашний уют, улыбающаяся Вита у меня на руках. Но моя «тяжелая артиллерия» разбилась о его глухую, бетонную стену.

Он поел. Съел всё до последней ложки, поблагодарил меня сухим, вежливым тоном — так благодарят официанток в хороших ресторанах, а не женщин, которых хотят завоевать. Потом он забрал у меня Виту.

С дочерью он преобразился: его лицо мгновенно потеплело, он агукал с ней, подбрасывал её на руках, щекотал пухлый животик, вызывая у малышки заливистый, беззубый смех. Я сидела за барной стойкой, подперев щеку рукой, и просто смотрела на них, надеясь, что эта теплота перепадет и мне.

Но чуда не случилось.

Как только Вита начала тереть глазки и зевать, Рома забрал её бутылочку, сам уложил дочь в кроватку в моей спальне, коротко кивнул мне: «Спокойной ночи, Кир. Спасибо за день» — и ушел к себе.

Я стояла в коридоре и слушала, как закрылась дверь его спальни.

А затем раздался звук, от которого у меня внутри всё болезненно сжалось.

Он заперся. Мне не показалось, я отчетливо слышала, как провернулся замок. Мой большой, суровый медведь забаррикадировался от меня в собственной берлоге, словно боялся, что если оставит дверь открытой, я просочусь туда и окончательно сломаю его оборону.

Обидно? До слез. Но я лишь упрямо вздернула подбородок. Запирайся, Романов. Посмотрим, на сколько тебя хватит.

***

Утро выдалось суматошным.

Сегодня у нас с Виталиной Романовной был важный день — плановый прием у кардиолога. Нам нужно было сделать свежее ЭХО-КГ и посмотреть, как ведет себя её моторчик.

Я проснулась рано, быстро оделась, собрала сумку с памперсами, пеленками и питанием. Заглянула в комнату Ромы — естественно, дверь я не дергала, но сквозь щель внизу было темно и тихо. Учитывая, что он вчера опять полночи висел на телефоне с Майами, решая проблемы с американцами, спал он сейчас мертвым сном.

Будить его я не стала. Ему нужен был отдых, а я прекрасно могла справиться с одной поездкой в клинику.

Я написала на желтом стикере короткую записку: «Уехали с Витой на плановое ЭХО. Спи! Завтрак в холодильнике. Будем к обеду. Кира». Прилепила стикер на самое видное место на дверце холодильника, аккуратно упаковала малышку в автолюльку и мы поехали.

***

Кардиоцентр встретил нас стерильной чистотой и тишиной.

Пожилой профессор, Лев Борисович, долго водил датчиком узи по крошечной грудной клетке Виты. Малышка вела себя героически — только хмурила бровки, когда холодный гель касался кожи.

Я сидела рядом, вцепившись пальцами в край кушетки, и не сводила глаз с монитора. Я знала эти черно-белые пульсирующие пятна слишком хорошо. Я сама выросла в таких кабинетах.

— Ну-с, что я могу сказать, мамочка, — наконец произнес врач, вытирая грудку Виты салфеткой и возвращая её мне на руки.

— Я не мама, я… — начала было, но тут же осеклась. Сейчас это не имело никакого значения. — Что там, Лев Борисович?

Профессор сел за свой стол, просматривая распечатанные снимки.

— А там всё вполне прилично. Для её диагноза, разумеется, — он тепло улыбнулся, видя, как я напряглась всем телом. — Выдыхайте. Никакой экстренной хирургии нам сейчас не требуется. Девочка растет, набирает вес, и сердце растет вместе с ней.

— А клапан? — я подалась вперед, инстинктивно прижимая Виту к себе. — Какая степень регургитации? Градиент давления на легочной артерии не вырос? Фракция выброса в норме?

— Цифры стабильные, — успокаивающе кивнул профессор. — Регургитация остается на уровне первой-второй степени. Гемодинамика не нарушена. Сердечная мышца справляется с нагрузкой, компенсаторные механизмы работают отлично. Да, дефект есть, и никуда он сам по себе не денется, но сейчас он не угрожает её жизни. Мы дадим ей время окрепнуть, наесть щеки. Если динамика сохранится такой же положительной, об операции будем думать ближе к году, а то и позже.

Я закрыла глаза, чувствуя, как из легких со свистом выходит воздух, который я, кажется, задерживала с самого утра.

Слава богу.

В этот самый момент в моей сумке, лежащей на кушетке, настойчиво зажужжал телефон. Я дернулась, но доставать не стала.

— Значит, продолжаем пить те же препараты? — уточнила, аккуратно застегивая бодик на Вите.

Телефон зажужжал снова. Долго, непрерывно.

— Да, схему лечения оставляем прежнюю. И контроль через два месяца, — Лев Борисович начал заполнять медицинскую карту.

Телефон затих на секунду, а потом завибрировал в третий раз, противно дребезжа по пластику кушетки.

— Да ответьте вы уже, — усмехнулся врач. — А то ваш абонент сейчас телефон оборвет. Я пока распечатаю заключение.

— Извините, — я неловко улыбнулась, подхватила Виту на одну руку, а второй полезла в сумку. Но пока я нащупала аппарат на самом дне, звонок сбросился.

Я глянула на экран. Семь пропущенных.

От Ромы.

Мое сердце екнуло. Видимо, проснулся, прочитал записку на холодильнике и его переклинило. Для него слова «кардиолог» и «Вита» в одном предложении — это красная тряпка для быка.

Я не стала перезванивать прямо в кабинете. Убрала телефон в карман, забрала у профессора стопку бумаг, тепло поблагодарила его и вышла в коридор.

Упаковала уже засыпающую Виту в автолюльку, закинула сумку на плечо и достала телефон, собираясь набрать Романова, чтобы успокоить этого параноика.

Но сделать этого я не успела.

— Кира!

Громкий, хриплый, отчаянный крик разнесся по стерильному, тихому коридору элитного кардиоцентра, заставив обернуться парочку медсестер у поста.

Я вскинула голову.

В конце коридора стоял Рома.

В накинутой прямо поверх домашней футболки расстегнутой куртке, в спортивных штанах. Волосы растрепаны, грудь тяжело вздымается, словно он бежал сюда всю дорогу от самой Рублевки.

А его глаза… Господи, в его глазах плескалась такая дикая, первобытная паника, что у меня перехватило дыхание.

Он увидел меня и рванул навстречу. В несколько огромных шагов преодолел расстояние между нами.

— Ром, ты чего…

— Что с ней? — выдохнул он. Голос дрожал. Настоящий, огромный, железный Романов прямо сейчас трясся от страха, как мальчишка. — Кира, не молчи! Что сказал врач?! Почему ты не брала гребаную трубку?! Я чуть с ума не сошел, пока ехал!

— Ром, тише, ты её разбудишь. Всё хорошо.

— Хорошо? Ты пишешь «мы на ЭХО» и исчезаешь с радаров на два часа!

— У меня был отключен звук в кабинете, — спокойно ответила я, глядя в его безумные глаза. — Ром, выдыхай. Врач сказал, что всё стабильно. Регургитация не растет, сердце справляется. Операция сейчас не нужна, мы просто растем и наблюдаемся. Слышишь меня? С ней всё в порядке.

Рома замер.

Он смотрел на меня снизу вверх, переваривая информацию. Воздух со свистом выходил сквозь его стиснутые зубы. Медленно, очень медленно безумный огонь паники в его глазах начал гаснуть, уступая место бесконечному, тяжелому облегчению.

Он опустил голову, прижавшись лбом к пластиковому козырьку автолюльки, и издал глухой, надломленный звук.

— Зачем ты это делаешь, Кира? — тихо, с какой-то безысходной нежностью спросил он.

— Что делаю?

— Становишься абсолютно незаменимой. Для нас обеих.

Я посмотрела в его потемневшие штормовые глаза, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в легкой, но абсолютно уверенной улыбке.

— Я же говорила тебе, дядь Ром. Бог любит троицу. И на этот раз я никуда не уйду. Поехали домой.