Глава 27

Роман

Я действительно заболел.

Видимо, всё то дерьмо, через которое я прошел за последние месяцы: хроническое истощение, многочасовые перелеты, нервотрепка с судами и круглосуточный животный страх за дочь — наконец-то пробили мою иммунную систему. Стоило только адреналину отступить, стоило мне понять, что Кира рядом, как организм радостно выдал белый флаг и капитулировал.

Температура взлетела так быстро, что меня начало натурально знобить прямо на кухне.

Кира превратилась в фурию за секунду.

Куда делась та нежная, плачущая девушка, которая только что обнимала меня? Она исчезла, уступив место главнокомандующему в юбке.

— Ты совсем идиот, Романов?! — шипела она, буквально выталкивая меня из кухни в коридор. — Ты зачем к ребенку суешься в таком состоянии?! У неё мотор слабый, она недоношенная, ей любая инфекция сейчас — как приговор! А ты тут бациллы свои распыляешь! А ну, марш в спальню!

Я попытался что-то возразить, сказать, что это просто усталость, но меня отчитали, как нашкодившего пацана, и захлопнули передо мной дверь гостевой спальни.

Через час приехал врач из платной клиники, которого Кира вызвала каким-то чудом. Седой мужик с чемоданчиком осмотрел меня, послушал легкие, измерил температуру и философски выдал: «Вирус на фоне тотального физического и нервного истощения. Постельный режим, обильное питье, антивирусные. И не вздумайте подходить к младенцу».

Зашибись.

И вот уже пятый день я нахожусь в строгой изоляции в собственном доме.

Хотя, по правде говоря, на третий день я уже чувствовал себя абсолютно нормально. Температура спала, мозги прояснились, слабость ушла. Я отсыпался так, как не спал со времен своей юности в общаге.

Но тюремный режим никто не отменял. Все эти дни Кира заходила ко мне только для того, чтобы принести еду, дать таблетки и проветрить комнату. И делала она это в медицинской маске и резиновых перчатках.

— Кир, я уже здоров, — пытался я возмущаться вчера, глядя на неё поверх тарелки с горячим бульоном.

— Ага. Расскажи это термометру, — бубнила она из-под маски. — Еще два дня карантина, дядя Рома. Вита важнее твоего эго. Ешь давай, и я окно открою.

Она была непреклонна. А я… я лежал на подушках, смотрел на эту невероятную женщину в маске и понимал, что готов болеть хоть круглый год, если она будет вот так обо мне заботиться. Она взяла на себя всё: мой дом, мою дочь, мое здоровье. И справлялась с этим лучше, чем рота профессиональных нянек и домработниц.

Но сегодня сидеть в четырех стенах стало физически невыносимо.

Я чувствовал, как у меня начинают атрофироваться мышцы от безделья. Хватит.

Я скинул одеяло, с наслаждением потянулся так, что хрустнули позвонки, и пошел в ванную. Встал под горячий душ, смывая с себя остатки болезни и слабости. Побрился, избавившись от бомжеватой колючей щетины, натянул чистые спортивные штаны и свежую черную футболку. Посмотрел на себя в зеркало: ну вот, снова похож на владельца элитного клуба, а не на ходячий труп.

Выхожу из спальни. В доме тихо, пахнет чем-то умопомрачительно вкусным — смесью специй, жареного мяса и уюта.

Иду на звуки в сторону кухни.

Слышу голос Киры. Она что-то увлеченно, с расстановкой и очень серьезной интонацией рассказывает. Первой мыслью было, что она с кем-то говорит по телефону — с Алисой или с кем-то из рекламщиков.

Я ступаю бесшумно, останавливаюсь в дверном проеме и замираю.

Кира стоит у плиты спиной ко мне. На ней нет никакой брендовой одежды. Только короткие домашние шорты, открывающие её бесконечные, идеальные ноги, и какая-то моя старая белая футболка, которая ей велика размера на три. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, перехваченный карандашом вместо заколки.

А говорит она вовсе не по телефону.

На кухонном острове, на безопасном расстоянии от плиты, стоит детский шезлонг. В нем полулежит Вита, дрыгая ножками в розовых носочках, и очень внимательно слушает.

— …и вот запомни, Виталина Романовна, — помешивая что-то в сковороде лопаткой, с умным видом вещает Кира, — мужчины — это существа с абсолютно другой планеты. У них логика отключается ровно там, где начинается их упрямство. Вот взять твоего отца. Он же как танк без тормозов. Прыткий, сильный, прет напролом. Если он что-то решил, спорить бесполезно, проще согласиться, а потом сделать по-своему.

Вита в шезлонге смешно пускает пузыри из слюней и агукает.

— Вот именно! — Кира оборачивается к ней и грозит лопаткой. — Я рада, что мы друг друга понимаем. Поэтому, когда ты вырастешь, и он начнет гонять твоих женихов битой, мы с тобой объединимся в коалицию. Будем брать его хитростью и вкусной едой. Потому что, несмотря на всю его суровость, он просто большой медведь, которому нужно, чтобы его любили.

Она возвращается к плите, что-то пробуя на вкус.

Я стою, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и чувствую, как губы сами собой растягиваются в широкой, просто идиотской ухмылке. Картина настолько домашняя, настолько правильная, что у меня щемит в груди.

Эта ледяная королева глянца, гроза фотографов и дизайнеров, прямо сейчас в моих шортах читает лекции о мужской психологии моей дочери.

Я откашливаюсь и подаю голос, прерывая её мастер-класс:

— А тебе на работу не нужно?

Кира взвизгивает, роняя деревянную лопатку прямо на столешницу, и подпрыгивает на месте так, словно её ударило током.

Она резко разворачивается, прижимая руку к груди. Глаза огромные, испуганные.

— Мать твою, Романов! Заикой оставишь! — выдыхает она, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. — Ты чего там встал как привидение?! И почему ты не в кровати?!

Я лениво отрываюсь от дверного косяка и медленно, наслаждаясь каждым её возмущенным вздохом, иду прямо к ней.

— Выздоровел. Силы появились. Решил вот выйти, послушать, какие коалиции вы тут против меня плетете за моей спиной. Женихов она гонять битой запретит, значит?

Кира фыркает, пытаясь напустить на себя строгий вид, но её щеки предательски розовеют.

— Если будешь так подкрадываться, я не только женихов, я тебя самого битой гонять начну.

Я подхожу ближе, игнорируя её возмущение. Останавливаюсь у кухонного острова, наклоняюсь над шезлонгом. Вита радостно сучит ножками, узнав меня, и гулит. Осторожно, чтобы не испугать, губами касаюсь её крошечной ручки.

— Так что с работой? — спрашиваю, не отрывая взгляда от дочери.

— У меня отпуск, — невозмутимо отзывается Кира, возвращаясь к своей сковородке. — Кстати, я говорила с твоей сестрой. Сказала ей не приезжать.

Я резко поднимаю голову.

— Что?

Я же вообще забыл про Светку. Она должна была вернуться еще три дня назад. Как-то так получилось, что за эти дни, находясь в температурном бреду и слушая голос Киры за стеной, я даже не задался вопросом, почему в доме так тихо.

— А зачем ей сюда приезжать, если я тут? — Кира пожимает плечами, ловко переворачивая куски мяса, будто говорит о погоде.

Я выпрямляюсь. Заставляю себя включить режим сурового мужика, хотя рядом с ней это дается с каждым днем всё сложнее.

— Потому что ты сейчас соберешься и поедешь к себе домой.

— Неа, — легко бросает она, тянется к сенсорной панели и выключает плиту.

Я хмурюсь, сводя брови к переносице.

— Что значит «неа»?

Кира поворачивается ко мне. Вытирает руки кухонным полотенцем, небрежно отбрасывает его на столешницу. В её серых глазах вспыхивает тот самый стальной, невыносимо упрямый блеск, против которого у меня никогда не было иммунитета.

— То и значит, дядь Ром. Я никуда не поеду. Завоевывать тебя обратно буду.

Я горько усмехаюсь, проводя ладонью по волосам. Иллюзии — это прекрасно, но я слишком устал, чтобы снова в них верить.

— Кир, уже не смешно. Мы с тобой пробовали. Дважды. Не получилось. Давай, правда, разойдемся по-хорошему и всё. Пока снова друг друга не уничтожили.

— Бог любит троицу, Романов.

Она делает несколько шагов, сокращая между нами дистанцию. Встает вплотную. Её ладони уверенно ложатся на мои скулы, заставляя смотреть только на неё. Мой пульс мгновенно сбивается с ритма, сердце бухает где-то в горле.

— Есть будешь? — спрашивает совершенно будничным тоном, словно мы не решаем сейчас судьбу наших жизней, а обсуждаем меню в ресторане.

— Кира? — выдыхаю теряясь от этого контраста. Мои руки инстинктивно ложатся на её талию.

Она улыбается.

Искренне, тепло и немного лукаво.

Поднимается на мысочки, мягко берет мое лицо в свои руки, легко целует меня в самый кончик носа и отстраняется, оставляя меня стоять в полном оцепенении.

Возвращается к шезлонгу, наклоняется к дочери и заговорщицки, но так, чтобы я прекрасно всё слышал, шепчет:

— Виталина Романовна, с каких пор твой отец стал таким букой? Не знаешь? А вот я тебе сейчас расскажу…