Глава 26

Роман

Пеленаю дочь, а сам мечтаю о сне.

Когда я последний раз спал больше трех часов подряд? Не помню. Кажется, в какой-то другой, прошлой жизни.

Светка сегодня уехала со своими пацанами к бабушке на выходные. И я, честно сказать, этому рад. Сестра, конечно, вытягивает меня, помогает с Витой так, что я по гроб жизни ей обязан, но шуму от них в доме… Я просто устал. Устал от всех. Хочу побыть один. С дочерью, естественно.

Заканчиваю пеленать и аккуратно укладываю этот крошечный теплый сверток в кроватку.

— Кушать будем, мелкая? — тихо спрашиваю я.

Вита недовольно кряхтит, хватает крошечным кулачком край мягкого одеяльца и тянет его в рот, забавно и громко причмокивая. Моя маленькая, вечно голодная гусеница.

Я тру покрасневшие, воспаленные глаза ладонями. Как же я, блять, хочу спать. Мышцы гудят не от тренировок, а от хронического, тяжелого недосыпа.

Иду на кухню, чтобы развести смесь, потому что по времени уже пора. Движения отработаны до полного автоматизма: нужная температура воды, правильное количество мерных ложек, взболтать. Две минуты — и питание готово.

Я как раз закручиваю соску на бутылочке, когда в дверь стучат. Не звонят в звонок, а именно требовательно, уверенно стучат.

Раздраженно, шумно выдыхаю. Кого там еще принесло? Курьер? Я ничего не заказывал. Ден? Он должен быть в клубе.

Беру бутылочку с собой и шаркающей походкой иду в прихожую. Поворачиваю замок, дергаю ручку на себя.

И сразу же из моих легких выходит абсолютно весь кислород. Словно меня выбросило в открытый космос.

Я просто перестаю дышать.

На пороге моего дома стоит Кира.

Её щеки разрумянились, глаза горят абсолютно сумасшедшим, знакомым блеском.

Мой мозг отказывается обрабатывать информацию. Так и хочется закрыть дверь обратно, чтобы проверить, не галлюцинация ли это от недосыпа, но я физически не могу пошевелиться. Я прирос к полу.

— Привет! — весело, с абсолютно обезоруживающей наглостью бросает она.

И, даже не дожидаясь приглашения, проскальзывает под моей рукой, в которой я как идиот сжимаю детскую бутылочку, прямо внутрь прихожей.

Я медленно поворачиваюсь вслед за ней.

Кира скидывает куртку, бросает её на пуфик и окидывает меня критическим, придирчивым взглядом с головы до ног.

— Ну и хреново же ты выглядишь, дядь Ром, — заявляет она, уперев руки в боки. В её голосе ни капли жалости, сплошной сарказм, за которым она так умело прячет заботу. — Ты когда спал последний раз? В прошлом тысячелетии?

Молчу. У меня просто нет слов. Я смотрю на неё и боюсь моргнуть, чтобы она не исчезла.

Она тем временем по-хозяйски проходит на кухню.

— Ого! — доносится до меня её голос.

Я иду следом, как на автопилоте. Кира осматривает просторную кухню моего нового дома, крутится на месте, заглядывая в каждый угол.

— А классный дом, — резюмирует она, кивая своим мыслям.

И только сейчас я замечаю в её руках огромные бумажные пакеты из супермаркета, которые она с глухим стуком ставит на кухонный остров. Она тут же начинает их разбирать, вытаскивая овощи, мясо, фрукты, какие-то коробочки.

Распахивает дверцу моего огромного холодильника и демонстративно, тяжело вздыхает.

— М-да… Так и знала, что у тебя тут мышь повесилась на шнурке от протеина, — констатирует она, заглядывая в пустые недра, где сиротливо стоят две бутылки минералки и банка с кетчупом.

— Что ты тут делаешь? — выдавливаю наконец из себя. Мой голос звучит хрипло, ржаво, словно я не разговаривал несколько лет.

Кира захлопывает холодильник и поворачивается ко мне. Её взгляд — прямой, упрямый, без тени сомнений.

— Сначала я хотела что-то купить Вите, — абсолютно спокойно, как ни в чем не бывало, отвечает она, раскладывая продукты по полкам. — Но потом подумала, что ты, зная твой характер, и так уже наверняка скупил ей весь детский магазин. Поэтому заехала за продуктами. И, как видишь, — она выразительно тычет пальцем в сторону холодильника, — не ошиблась. Ты чем питаешься, Романов? Святым духом? Или пылью с гантелей?

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, чтобы сказать ей, что она сумасшедшая, что я скучал так, что выл по ночам, но…

На столешнице резко и громко оживает радионяня.

Вита, которой, видимо, надоело жевать одеяло, начинает возмущенно, требовательно кряхтеть, переходя на плач.

Глаза Киры тут же восторженно распахиваются. Вся её напускная дерзость мгновенно слетает, уступая место чистой, неконтролируемой нежности.

— Не спит?! — она бросается к радионяне, словно это величайшее чудо на свете, а затем резко опускает взгляд на мою руку. На теплую бутылочку со смесью.

— Пора кормить? — её серые глаза загораются таким ярким, умоляющим светом, что я забываю, как дышать. — Можно мне? Пожалуйста!

И, даже не спрашивая моего разрешения, она буквально выхватывает бутылочку из моих онемевших пальцев.

— Разбери пока пакеты, Романов! — командует она тоном генерала, готовясь сорваться с места. — Куда идти?

Я стою посреди своей кухни, оглушенный, растоптанный её энергией, и чувствую, как огромная, ледяная глыба, сдавливавшая мою грудь последние два месяца, с оглушительным треском разлетается в пыль.

— Прямо по коридору до конца… и направо, — хрипло отвечаю я.

— Поняла!

Она срывается с места и пулей улетает в коридор, цокая по паркету и на ходу приговаривая каким-то невероятно сладким, воркующим голосом: «Вита! Виточка, кто тут у нас проснулся? А кто тут кушать хочет?»

Я остаюсь один в кухне.

Смотрю на гору продуктов на столешнице. На приоткрытую дверцу холодильника. Слушаю, как из детской доносится её тихий, ласковый голос, и плач моей дочери мгновенно стихает.

Я опускаю голову, упираюсь ладонями в прохладный мраморный остров и начинаю смеяться.

Сумасшедшая. Невыносимая. Самая лучшая женщина на свете. Пришла, раскидала продукты, констатировала, что я хреново выгляжу, и просто отжала у меня ребенка. Как штурмом взяла.

Я смеюсь, запрокинув голову к потолку, и чувствую, как по лицу расползается абсолютно идиотская, бесконтрольная улыбка.

Сквозь этот мой нервный, счастливый смех на столешнице вдруг оживает динамик радионяни.

Динамик тихонько фонит, а затем комнату наполняет её голос.

— Боже мой, Вита… Ты посмотри на себя! Выросла-то как! Щечки наела, да? Настоящая красавица. Ну точно, вся в меня, потому что папа у нас, конечно, брутал, но до красоты ему как до луны пешком.

Из динамика доносится тихое кряхтение дочери, а затем — громкое, ритмичное, жадное причмокивание. Дорвалась до бутылочки.

— Кушай, кушай, моя сладкая, — нежно воркует Кира, а потом её тон вдруг неуловимо меняется. Она начинает говорить с младенцем так, словно они сидят за столиком в ресторане с бокалами мартини. — А у меня, Вита, столько нового, ты просто не представляешь! Нам с тобой столько нужно обсудить! Я тут в Москве пахала как проклятая.

Снова громкое причмокивание. Чмок-чмок-чмок. Этот звук бьет мне по нервам мощнее любого успокоительного. Я закрываю глаза, вслушиваясь в каждое слово.

— Вот представь, — продолжает Кира с легким, саркастичным смешком, — вчера на съемке один дизайнер, который искренне мнит себя реинкарнацией Карла Лагерфельда, пытался напялить на меня платье. А оно, Вита, ну чисто концептуальный мусорный мешок. Я ему говорю: «Франсуа, экзистенциализм Сартра в моде — это, конечно, свежо, но в этом куске латекса я похожа не на музу, а на гусеницу-переростка, у которой кризис идентичности».

Я фыркаю, опираясь локтями о стол.

— А он мне заявляет, — Кира делает театральную паузу, на фоне которой Вита громко сосет смесь, — что я не понимаю «высокое искусство». Пришлось напомнить этому гению, что высокое искусство, как писал Оскар Уайльд, не должно быть полезным, но оно обязано быть прекрасным. А когда модель не может согнуть колени, чтобы сделать шаг — это не искусство, Вита, это строительные леса!

Малышка издает тихий, довольный звук, словно полностью разделяет её мнение о современной французской моде.

— Вот-вот, и я о том же, — смеется Кира. — Ох, моя ты хорошая… Вкусная смесь? Давай, набирайся сил. Нам с тобой еще этого угрюмого медведя воспитывать. Он же тут без нас совсем одичал. Посмотри, в кого он превратился — глаза красные, щетина как наждачка. Придется брать его в ежовые рукавицы.

Я больше не могу просто стоять и слушать.

Отлепляюсь от столешницы и, стараясь ступать абсолютно бесшумно, иду по коридору. Шаг за шагом. Мои гудящие от усталости мышцы вдруг наполняются какой-то новой, легкой энергией.

Подхожу к приоткрытой двери детской.

В комнате горит только мягкий, теплый свет торшера. Кира сидит в глубоком кресле. Одна нога поджата под себя, спина расслаблена. На её руках, надежно и правильно устроенная, лежит Вита. Малышка держится крошечными пальчиками за край бутылочки, не отрывая своих огромных, серьезных глаз от лица Киры, и ритмично причмокивает.

А Кира смотрит на неё так, что у меня в горле встает жесткий, колючий ком. В этом взгляде столько абсолютной, чистой, всепоглощающей любви, что кажется, ею можно осветить целый город.

Она осторожно, одним пальцем поглаживает дочку по пухлой щеке, поправляя сбившуюся пеленку.

Я прислоняюсь плечом к дверному косяку, скрещиваю руки на груди и просто смотрю. Как завороженный. Боясь даже моргнуть, чтобы эта картина не растаяла в воздухе, как мираж, вызванный моим хроническим недосыпом.

Бутылочка издает характерный пустой хлюпающий звук.

— Ну вот и всё, умничка, — шепчет Кира. Она ловко, с удивительной, почти материнской уверенностью отставляет бутылочку на столик, кладет на свое плечо тканевую салфетку и аккуратно поднимает Виту «столбиком».

Малышка тихонько кряхтит, утыкаясь носиком в шею Киры. Её крошечная ручка инстинктивно цепляется за край кашемирового свитера.

Кира мягко поглаживает её по спинке. И тут, словно почувствовав мой взгляд, она медленно поворачивает голову в сторону двери.

Её серые глаза встречаются с моими.

— Ты бы поспал дядь Ром. Иди отдохни, я посижу с ней.

— Ты зачем приехала? — голос звучит хрипло, почти грубо, хотя внутри у меня всё дрожит. — Откуда адрес? Я никому его не говорил.

Кира даже не вздрагивает. Она лишь слегка поворачивает ко мне голову, и на её губах расцветает та самая, фирменная, доводящая меня до безумия улыбка.

— Уверен? — спрашивает с легким прищуром.

Хмурюсь, сводя брови к переносице.

— Ден сказал?

— Нет, — она пожимает плечами, продолжая аккуратно поглаживать Виту по спинке. — Хотя, может быть, но не мне. Адрес мне Алиса дала.

Я мысленно матерюсь. Алиса и Ден. Спелись, значит, за моей спиной. Два интригана. Сверну шею обоим.

— Так зачем ты тут? — спрашиваю, глядя ей прямо в эти невозможные серые глаза. Задаю вопрос и замираю, боясь ответа. Боясь, что это просто минутный порыв, жалость или игра.

Кира переводит взгляд на сопящий у нее на плече комочек. Её лицо мгновенно светлеет, вся язвительность испаряется.

— Я соскучилась по Виталине. Два месяца держалась, больше не могу.

В груди что-то болезненно екает. Приехала к Вите. Не ко мне. Но, глядя на то, как бережно она держит мою дочь, я понимаю, что мне абсолютно плевать на формулировки.

Вита издает тихий, сытый вздох и окончательно обмякает, погружаясь в глубокий сон.

Кира осторожно встает с кресла. Её движения плавные, выверенные. Она перекладывает с плеча дочь на руку, поддерживая головку, и медленно опускает её в кроватку. Накрывает мягким пледом, задерживая руку на крошечной груди, словно прислушиваясь к биению её сердечка.

— Слушатель из тебя так себе, мелкая, — шепчет Кира с нежной усмешкой, глядя на спящую девочку.

Услышав это, я не выдерживаю и тихо усмехаюсь. «Мелкая». Она отдала мой позывной моей дочери. Это звучит так правильно, так уютно, что у меня ком встает в горле.

— Продукты разобрал? — спрашивает она деловитым тоном, надвигаясь на меня.

Я молчу.

— Там же мясо Ром и мороженое, — укоризненно цокает она языком.

Не дожидаясь ответа, она подходит вплотную и абсолютно бесцеремонно отпихивает меня плечом. Ловко выскальзывает в коридор и направляется на кухню.

Я шумно выдыхаю, тру лицо ладонями и иду за ней, как привязанный.

Захожу на кухню. Кира уже вовсю орудует там: пакеты шуршат, дверца холодильника открыта, мясо отправляется на нужную полку, мороженое — в морозилку.

Она хозяйничает в моем доме с такой уверенностью, словно это её территория.

Прислоняюсь к дверному косяку, скрещивая руки на груди. Гордость, или то, что от неё осталось, заставляет меня сделать последнюю попытку удержать границы.

— Я же просил тебя исчезнуть.

Кира замирает с упаковкой яиц в руках. Медленно закрывает дверцу холодильника. Поворачивается ко мне.

— Ага. Я как-то тоже тебя об этом просила, помнишь? Послушал?

Шах и мат.

Снова молчу.

Кира видит, что крыть мне нечем. Её взгляд смягчается. Она сминает пустой бумажный пакет, бросает его в мусорное ведро и подходит ко мне ближе.

— Ром, прими душ, поспи, я ужин пока приготовлю. Ну правда, отвратительно выглядишь.

Смотрю в её серые глаза. Сдаюсь. Окончательно и бесповоротно. Отлепляюсь от косяка, делаю к ней шаг и, прежде чем она успевает возмутиться, тяжело утыкаюсь лбом в её плечо. Её руки, теплые и мягкие, тут же ложатся мне на спину.

Но уже через секунду Кира вдруг напрягается.

— У тебя что... — в её голосе прорезаются строгие, рычащие нотки. — Температура?!

Она резко отстраняет меня от себя, заставляя выпрямиться, встает на цыпочки и тут же прижимается прохладными губами к моему лбу. Воздух со свистом втягивается сквозь её стиснутые зубы.

— Ты заболел, чудовище! А ну, быстро свалил в спальню! И чтобы я тебя больше не видела рядом с дочерью.