Глава 25

Кира

Как измерить любовь к чужому ребенку?

В каких единицах исчисляется эта фантомная, сбивающая с ног боль, когда ты смотришь на фотографию крошечного существа, в чьих жилах нет ни капли твоей крови?

Философы и писатели веками твердят о магии материнства. О том, что связь формируется еще в утробе, что это зов природы, химия, генетика. Чушь. Всё это абсолютная, высокомерная чушь тех, кто никогда не держал на руках сломанную жизнь, которая вдруг стала для тебя целым миром.

Любовь — это не ДНК. Любовь — это когда твое собственное, заштопанное сердце начинает биться в унисон с другим, таким же бракованным и слабым. Это когда ты вдыхаешь запах молочной смеси и детской присыпки, и понимаешь: вот оно. Твое личное, крошечное божество со штормовыми глазами мужчины, который вырвал тебя из своей жизни.

Прошло ровно два месяца с той ночи.

Два месяца, как я сдержала свое обещание. «Уходи и никогда не появляйся. Дай мне жить». Эти слова Ромы выжглись на подкорке, стали моей персональной мантрой, моим проклятием и моим крестом. Я ушла. Я дала ему жить так, как он просил.

Я сижу на полу своей идеальной, мертвой, холодной квартиры, прислонившись спиной к мраморной стене, и смотрю на экран телефона.

Там, в скрытой папке, куда я захожу каждый день, как наркоман за дозой, хранятся три фотографии. Я сделала их тогда, в спальне родительского дома Ромы. Вита спит, раскинув ручки. Вита хмурит бровки. Вита смотрит прямо в камеру своими огромными серыми глазами.

Пальцы дрожат. Я провожу подушечкой большого пальца по экрану, очерчивая контур её крошечной щеки.

Господи, как же больно.

Это не метафора. Болит физически. Мой искусственный клапан в груди щелкает громче обычного, словно царапает ребра изнутри. Грудную клетку сдавливает стальным обручем, воздух перестает поступать в легкие.

Я подношу телефон к губам, прижимаюсь лбом к холодному экрану и вою. Тихо, скуляще, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать в голос.

Я скучаю по ней так, словно мне отрезали конечность. Словно из меня вырвали кусок души, оставив зияющую, кровоточащую дыру. Я просыпаюсь по ночам от фантомного плача. Мои руки всё еще помнят вес этого розового свертка. Я отдала бы все свои контракты, все миллионы, весь этот глянцевый, фальшивый мир, лишь бы снова прижать её к себе. Лишь бы просидеть с ней еще одну бессонную ночь, слушая её сбитое дыхание.

Но я не имею права. Я никто. Просто чужая женщина.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть.

Я судорожно блокирую экран, вытираю мокрые щеки тыльной стороной ладони. Делаю глубокий вдох, натягивая на себя свою привычную броню — непроницаемую маску ледяной королевы. Поднимаюсь с пола, поправляю шелковый халат и иду открывать.

На пороге стоит Егор.

— Привет. Не разбудил?

— Я давно не сплю. Кофе будешь?

— Давай.

Мы проходим на кухню. Я механически включаю кофемашину, стараясь стоять к брату спиной, чтобы он не заметил моих опухших глаз. Но от Егора мало что можно скрыть.

— Опять плакала, — констатирует он глухо, усаживаясь за барную стойку. — Кир, ты себя так в могилу сведешь.

— Я в порядке, Егор. Просто устала. Что у тебя?

Он тяжело вздыхает, принимая из моих рук чашку с дымящимся эспрессо.

— На работе дурдом. У Ромы с Деном там, за бугром, полная задница с их залами. Американские партнеры пытаются отжать контрольный пакет, суды идут, счета блочат. Ромка там воюет через юристов, но всё висит на волоске.

Мое сердце предательски екает при упоминании его имени.

— Как он? — спрашиваю тихо, глядя в свою пустую чашку.

— Бесится, — Егор трет переносицу. — Злой как черт. Срывается на всех. Тренируется так, словно хочет убить кого-то или себя.

Я закрываю глаза. Представляю, какой ад сейчас творится в его жизни. Бизнес рушится, на руках больной младенец.

— Он дом купил, — вдруг добавляет брат.

Я распахиваю глаза.

— Дом?

— Да. Огромный особняк за городом, с охраной, в закрытом поселке. Перевез туда Свету с её пацанами. Она теперь с ними живет, помогает с Витой. Нанял нянь с медицинским образованием, оборудование туда закупил, как в реанимации. Окопался, как в крепости.

Света живет с ним. Правильно. Ему нужна помощь. Ему нужна семья.

Мой взгляд падает на светящийся экран лежащего на столе телефона. На дисплее высвечивается: «Надежда Александровна. Пропущенный». Следом: «Александр Иванович. Пропущенный».

Родители Ромы звонили мне почти каждый день. Они не понимали, почему я пропала, оставляли голосовые, просили приехать, плакали в трубку. А я смотрела на эти вызовы и кусала губы до крови, но не брала трубку. Я обещала Роме. «Никогда не появляйся у моих родителей». Я выполняла его волю, даже если это стоило мне разорванной души.

Телефон вдруг коротко вибрирует. Одно новое сообщение в мессенджере.

Егор тактично отводит взгляд, допивая кофе, а я дрожащими пальцами открываю чат со Светой.

Света была моей единственной ниточкой. Моей контрабандой. Она втайне от брата писала мне, и каждый раз, после короткого сообщения о том, что всё в порядке, присылала фото.

Экран загружает изображение.

Вита.

Она лежит на развивающем коврике. На ней розовый бодик. Она так выросла за эти два месяца. Щечки округлились, темный пушок на голове стал гуще. На губах играет крошечная, беззубая улыбка.

«Мы сегодня набрали еще 300 грамм! Врачи говорят, к весне окрепнем для операции», — гласит подпись от Светы.

Я прижимаю руку ко рту, из которого вырывается сдавленный всхлип. Мои глаза мгновенно наполняются слезами, и изображение на экране расплывается. Она улыбается.

— Кира… — Егор подходит сзади, тяжело кладет руки мне на плечи. — Хватит. Съезди к ним. Плевать на то, что он там наговорил в состоянии аффекта. Вы же оба подыхаете друг без друга.

— Нет, — резко качаю головой, вытирая слезы. Выключаю экран телефона. — Ему нужен покой, Егор. Ему нужно спасать дочь и бизнес. Я только всё усложню.

***

Два часа спустя я уже сижу в гримерке на Мосфильме.

Вокруг суетятся стилисты, визажисты накладывают на мое лицо слои дорогой косметики, замазывая синяки под глазами — следы бессонных ночей и моих истерик на холодном полу.

Я с головой ушла в работу. За эти два месяца я взяла столько контрактов, сколько нормальные модели не берут и за год. Я снималась для обложек, участвовала в показах, давала интервью, летала в Дубай на съемки кампейнов. Я забила свой график так плотно, чтобы у меня не оставалось ни единой свободной минуты на мысли. Работа стала моей анестезией. Только под вспышками камер я могла не думать о штормовых глазах и розовом пледе.

В гримерку влетает Алиса.

Она, как всегда, с иголочки: строгий костюм, красная помада, телефон прижат к уху. Она раздает указания кому-то на ходу, сбрасывает вызов и останавливается у моего кресла.

Внимательно, через зеркало, изучает мое лицо.

— Оставьте нас на минуту, — командует она визажистам.

Девочки, привыкшие к стальному характеру моего агента, мгновенно испаряются, тихо прикрыв за собой дверь.

Алиса подходит ближе, опирается бедром о туалетный столик и скрещивает руки на груди. В её глазах нет привычного коммерческого блеска. В них плещется искренняя, почти материнская тревога.

— Ты выглядишь как очень дорогой, очень красивый, но абсолютно мертвый манекен, Кира.

— Спасибо за комплимент, Алис. Мне за этот манекен сегодня платят полмиллиона, — я ровным голосом отвечаю своему отражению, поправляя выбившуюся прядь.

— Я отменила твою съемку на послезавтра. И перелет в Милан на выходные тоже отменила, — жестко заявляет она.

Я резко поворачиваю к ней голову.

— Какого черта, Алиса?! Это контракт с Prada! Мы за него полгода бились!

— А мне плевать! — она наклоняется ко мне, опираясь ладонями о подлокотники моего кресла. — Кира, ты не отдыхаешь! Вообще! Ты спишь по три часа в сутки на заднем сиденье машины между локациями. Ты ничего не ешь. Я смотрю на тебя, и мне страшно. Ты пытаешься убить себя работой?

— Я пытаюсь не сойти с ума! — мой голос срывается, ледяная маска дает трещину. — Если я остановлюсь, Алис… если я просто лягу и закрою глаза, я начну думать. А если я начну думать — я сдохну. Понятно тебе? Так что верни мне Милан.

Алиса долго, тяжело смотрит на меня. В её глазах мелькает что-то, отдаленно похожее на сожаление, смешанное с раздражением. Затем она выпрямляется, молча берет со столика визажиста блокнот с желтыми стикерами и черный маркер.

Она быстро, размашисто что-то пишет на листке, со звуком отрывает его и впихивает мне прямо в ладонь.

Я опускаю взгляд на неровный почерк, складывающийся в название закрытого элитного поселка и номер дома.

— Что это?

— Новый адрес Романова, — спокойно, как о погоде, отвечает Алиса, снова скрещивая руки на груди.

Мои пальцы инстинктивно сжимаются, комкая края бумажки. Словно она обжигает мне кожу.

— И зачем он мне?

— Девочка моя, — резко перебивает она, и в её тоне внезапно пропадает вся привычная деловая жесткость. — Я знаю вашу историю с самого начала. Восемь лет назад, после того как он уехал, ты делала то же самое. Топила себя в работе. Тогда это тебе помогло, ты стала звездой, а я сделала на тебе кучу денег. Потом он вернулся, и всё пошло по одному месту. С одной стороны, это было ужасно непрофессионально, но с другой… я полюбила тебя как родную и видела, что ты чахнешь в своем идеальном мире. А когда вы сошлись — ты расцвела. У тебя глаза горели, Кира. Но в итоге вы снова разбежались. И теперь ты опять тонешь. Только в этот раз ты тонешь в болоте. И оно засасывает тебя с головой.

Она делает нервный шаг по гримерке, словно ей не хватает воздуха, и снова поворачивается ко мне.

— Будь я эгоисткой — кем я, в принципе, и являюсь, и сама не понимаю, на кой черт мне сейчас всё это нужно, — я бы на радостях завалила тебя работой и гребла бы деньги лопатой. Ты ведь сейчас безотказная машина по печатанию бабла. Но знаешь что? Я спать не могу по ночам. Меня, представь себе, совесть мучает! Я смотрю на то, как ты медленно убиваешь себя, и мне тошно.

Алиса всплескивает руками, и в этом жесте столько искреннего отчаяния, что я не могу отвести от нее глаз.

— Вы с ним как два магнита, Кира. Тянетесь друг к другу со страшной, ненормальной силой, а потом что-то одного из вас разворачивает не тем полюсом, и вы начинаете отталкиваться. Бьетесь друг о друга, калечитесь и никак не можете соединиться.

Она наклоняется ко мне, опираясь руками о подлокотники моего кресла, заглядывая прямо в душу.

— Год назад он зажал меня на съемочной площадке и выпытал у меня адрес ресторана, где вы должны были ужинать с Тони. Он сделал первый шаг. Он пошел напролом, наплевав на все условности. Он пришел и забрал свое. Теперь твоя очередь, девочка.

Я перестаю дышать. Желтый клочок бумаги в моей руке вдруг становится тяжелым, как свинец.

— Просто при напролом и верни его, — шепчет Алиса, пристально глядя мне в глаза. — Где та сильная, упрямая девчонка, которую мне Ромка привел в студию восемь лет назад, а? Куда ты её спрятала? Хватит строить из себя жертву обстоятельств. Иди и возьми то, что принадлежит тебе.

В гримерке повисает звенящая, электрическая тишина.

Слова Алисы бьют наотмашь. Срывают замки, ломают саркофаг, в котором я заживо похоронила себя эти два месяца. Я смотрю на свое отражение в зеркале, обведенном яркими лампами. На эти замазанные синяки, на пустые глаза, на идеально уложенные волосы.

«Где та девчонка?»

Она никуда не исчезла. Она просто очень сильно испугалась. Испугалась стать третьей лишней. Испугалась нарушить его покой.

Но Алиса права. Рома боролся за меня до последнего. Он вытаскивал меня из-под Тони, выгрызал у моих комплексов, ломал мои стены. А когда ему самому стало невыносимо больно, когда он оступился под тяжестью свалившегося на него ада — я просто ушла.

Делаю глубокий, судорожный вдох. Кислород наконец-то со свистом наполняет легкие, пробиваясь сквозь стальной обруч на груди.

Мои пальцы разглаживают смятый желтый стикер.

— Алис… Скажи девочкам, чтобы смывали с меня эту штукатурку.

Глаза моего агента вспыхивают торжествующим блеском. На её губах расцветает та самая хищная, фирменная улыбка.

— Милан отменяется?

— Отменяется. У меня отпуск, не против?

— Совсем нет.