Глава 24

Кира

Сердце, мой заштопанный, многострадальный мотор, пропускает один удар, затем второй, а после срывается в бешеный, панический галоп.

Я замираю посреди гостиной, перестав покачиваться.

Он должен был вернуться через неделю. Надежда Александровна сама говорила мне буквально вчера: «Ромка звонил, сказал, что там у них с юристами волокита, задержится еще на неделю».

Тогда почему он тут?

Почему он стоит на пороге, в расстегнутой куртке, с дорожной сумкой, брошенной у ног, и смотрит на нас?

Мы стоим и смотрим друг на друга сквозь разделяющие нас метры. Воздух в комнате мгновенно становится тяжелым, густым, его не вдохнуть.

Вита спит у меня на руках. Маленький, теплый, пахнущий молоком и детской присыпкой комочек.

За эту неделю я не выпускала её почти из рук. Света и Надежда Александровна, измотанные бессонными ночами, сначала пытались протестовать, но потом сдались, увидев, как рядом со мной этот ребенок успокаивается.

Мы с Витой постоянно говорили.

То есть, конечно, говорила я. Шепотом рассказывала ей обо всем на свете, пела какие-то глупые колыбельные, а она не сводила с меня своих серьезных, штормовых глаз. Она очень внимательно слушала, и порой мне казалось, что она всё-всё понимает.

Только со мной она почти не плакала. Словно наши сломанные сердца нашли какой-то свой, понятный только им одним ритм и бились в унисон, успокаивая друг друга.

Я… я кажется, прикипела к ней. Приросла намертво, кожей, душой, каждой клеточкой своего существа.

А теперь он вернулся. Вернулся раньше.

И мне придется её отдать. Оставить.

Уйти, как я и планировала, в пустоту своей идеальной, но абсолютно мертвой московской квартиры.

Паника ледяными когтями сжимает горло. Я инстинктивно, по-предательски крепче прижимаю к себе спящую малышку, словно защищая её.

— Мне сказали, ты вернешься через неделю, — мой голос звучит неестественно тихо и хрипло. Я говорю это, чтобы хоть как-то разорвать звенящую тишину. — Я хотела уехать до твоего возвращения.

Рома медленно, словно во сне, делает шаг в комнату. За ним второй.

Он подходит ближе. От него пахнет дорогой, самолетами, холодным ветром и тем самым терпким парфюмом, который я никогда не смогу забыть.

— Ты что делаешь? — его голос низкий, вибрирующий, с какой-то странной, пугающей хрипотцой.

Он не сводит глаз с дочери. На меня почти не смотрит. В его взгляде, прикованном к лицу спящей Виты, столько отчаянной, первобытной жажды, что мне становится физически больно.

— Качаю, — неуверенно произношу я, чувствуя себя так, словно меня застукали на месте преступления. Словно я украла самое дорогое, что у него есть.

Он останавливается в шаге от меня. Нависает своей громадой.

— Где Света? — сухо, отрывисто бросает он, по-прежнему гипнотизируя взглядом розовый сверток в моих руках.

— За смесью уехала.

— Мама?

И в этот самый момент со стороны кухни раздаются торопливые шаги. Дверь приоткрывается, и в гостиную выходит Надежда Александровна, вытирая мокрые руки о полотенце.

— Кирочка, я там бутылочки простерилизовала… — начинает она, но вдруг осекается. Полотенце выпадает из её рук. — Ой! Ромка!

Она всплескивает руками, на её лице расцветает шокированная, но счастливая улыбка.

— Ты вернулся уже? А что ж не позвонил-то, сынок?! Мы бы хоть встретили!

Рома отрывает взгляд от дочери и медленно поворачивается к матери. Его широкие плечи напрягаются так, что под тканью футболки проступают бугры мышц. Желваки на скулах начинают ходить ходуном.

— А мне всегда нужно сообщать, когда я возвращаюсь забрать дочь? — жестко, с явным металлом в голосе чеканит он.

Слова бьют наотмашь.

Надежда Александровна вздрагивает, её улыбка мгновенно меркнет. А я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

«Забрать дочь».

Он одним предложением обозначил границы. Напомнил мне, кто я в этой комнате. Я никто. Просто посторонняя женщина, случайно оказавшаяся рядом с его ребенком. Чужая.

Мои руки начинают дрожать. Вита во сне недовольно кряхтит, почувствовав мое напряжение, и я судорожно делаю глубокий вдох, заставляя себя расслабить мышцы, чтобы не напугать её.

Я должна её отдать. Прямо сейчас. И уйти, как и обещала самой себе.

— Я положу её в кроватку и уеду, — говорю осторожно, делая медленный шаг назад и пятясь к лестнице.

Рома смотрит на меня, не моргая. Тяжело. Темно. В его штормовых глазах сейчас плещется что-то нечитаемое, опасное, как грозовое небо перед бурей. Он не делает ни единой попытки остановить меня, но и не тянет руки, чтобы забрать Виту. Просто стоит, застыв как изваяние.

Я отворачиваюсь и почти бегом, насколько это возможно с младенцем на руках, поднимаюсь наверх, в спальню, ставшую на эту неделю нашим с ней маленьким убежищем.

В комнате царит полумрак. Я подхожу к детской кроватке, чувствуя, как сердце разрывается на куски. Каждый вдох отдается физической, ноющей болью в груди.

Осторожно прижимаюсь губами к теплым, бархатным щечкам.

— Ну вот и всё, малышка, — шепчу едва слышно, глотая подступившие к горлу слезы. — Папа вернулся, а мне пора. Помнишь, о чем мы с тобой говорили? Он у тебя самый лучший. А ты — самая сильная девочка на свете. Вы справитесь.

Снова целую её, вдыхая напоследок этот сладкий молочный запах, и бережно кладу в кроватку. Укладываю на бочок, как учила Света, аккуратно подпираю спинку мягким валиком.

Выпрямляюсь, поспешно смахивая непослушную слезу, поворачиваюсь к выходу и резко вздрагиваю, едва не вскрикнув.

Рома.

Он стоит прямо в дверях, бесшумно, как хищник. Прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и его массивная фигура почти полностью перекрывает путь к отступлению.

Сердце ухает куда-то в желудок.

Как давно он тут стоит?

Он слышал?

Слышал, что я шептала малышке?

Господи, пожалуйста, помоги мне пережить эти несколько минут, не сломаться под его тяжелым взглядом и просто уехать.

Тишину комнаты нарушает лишь мерное, тихое сопение засыпающей девочки. Мы смотрим друг на друга. Вернее, он смотрит на меня — пристально, нечитаемо, а я отчаянно пытаюсь отвести глаза, но словно попадаю в капкан.

— Значит, уезжаешь, — его голос звучит низко, с легкой хрипотцой, от которой по позвоночнику пробегает предательская дрожь.

Я с трудом сглатываю тугой ком в горле и заставляю себя кивнуть.

— Да. Ты вернулся. Мои вещи уже собраны, сумка внизу.

Делаю неуверенный шаг вперед, надеясь, что он отстранится и даст мне пройти. Но Рома даже не шевелится.

— «Он у тебя самый лучший», — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, повторяет он. В полумраке я не вижу его глаз, но физически ощущаю этот тяжелый, пронизывающий насквозь взгляд. — И давно ты рассказываешь моей дочери сказки, в которые сама не веришь?

— Это не сказки. Ты ее отец. Ты ее любишь. Ей большего и не надо. А теперь… пусти меня, пожалуйста.

Я делаю глубокий вдох, собирая в кулак жалкие остатки своей гордости, и иду прямо на него, надеясь прошмыгнуть мимо. Но когда до него остается всего полшага, Рома внезапно отрывается от дверного косяка.

Он не отступает в сторону. Наоборот — делает шаг навстречу.

Воздух выбивает из легких. Мы оказываемся так близко, что меня мгновенно окутывает запах.

Он склоняет голову набок, разглядывая меня в полумраке так пристально, словно пытается препарировать мою душу.

— Вот как ты это делаешь? — его голос звучит глухо, в нем сквозит смертельная усталость.

Я замираю.

— Что?

— Только начинаешь думать, что всё… забыл. Вырвал из сердца с корнем. — Он делает судорожный вдох, и его широкая грудь приподнимается, почти касаясь меня. — И вот ты появляешься. И всё заново. Как ты это делаешь, Кира?

Я опускаю глаза, не в силах выдержать этот штормовой, пронизывающий насквозь взгляд. Мои пальцы предательски дрожат.

— Ром, я уйду. Просто дай пройти.

Он перехватывает мою руку. Не больно, но намертво. Его пальцы, горячие и жесткие, обжигают кожу даже сквозь рукав свитера.

— Я устал за тебя бороться, — хрипит он, склоняясь ко мне так близко, что его дыхание опаляет мою щеку. — Я устал о тебе думать. Устал любить тебя, Кира. У меня есть она.

Он не отпускает меня, но резким кивком головы указывает в сторону кроватки, где тихо сопит Вита.

— Она моя девочка. Моя малышка. Моя жизнь.

Мое сердце сжимается с такой силой, что темнеет в глазах.

— Я это знаю, Ром. Я всё это знаю.

Его пальцы на моем запястье сжимаются чуть крепче.

— Так зачем ты снова появилась? — в его голосе прорывается отчаяние, смешанное с глухой, мужской яростью. — Зачем снова заставляешь себя хотеть?!

— Ром, я не планировала это! — шепчу, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие, обжигающие слезы. — Я просто приехала навестить твоих родителей…

— Зачем?! — тихо, по-звериному рычит он.

Я испуганно вздрагиваю и резко оборачиваюсь в сторону кроватки, боясь, что его рык разбудил Виту. Но малышка, слава богу, спит, лишь слегка смешно морщит носик во сне.

Я поворачиваюсь обратно к нему. Смотрю сквозь пелену слез в лицо мужчины, от которого бежала на другой конец света.

— Я же тебе говорила, — мой голос дрожит, но я заставляю себя не отводить взгляд. — Они — моя семья.

Его глаза темнеют окончательно. В них плещется вся та боль, которую он копил эти десять месяцев, весь тот ад, через который прошел с недоношенным, больным ребенком на руках.

— Зачем ты с моей дочерью? — чеканит он каждое слово, и они бьют меня наотмашь. — Ты бросила меня из-за неё.

Эта фраза виснет в воздухе, тяжелая, как бетонная плита.

Я смотрю на него, задыхаясь от несправедливости этих слов, но в то же время понимая, почему он так думает. Для него мой побег выглядел именно так: я испугалась его ребенка. Испугалась ответственности, чужой крови, грязи скандала.

Я дергаю рукой, пытаясь высвободиться, но он держит крепко.

— Нет, Ром, — шепчу, и слезы всё-таки срываются с ресниц, оставляя влажные дорожки на щеках. — Я бежала не от нее. И я бросила не из-за нее.

— А из-за чего?! — его голос срывается. — Из-за своей гордости?! Из-за того, что твоя идеальная картинка мира треснула?!

— Я бежала от боли! От того, что меня предавали всю жизнь! От того, что я доверилась тебе, впустила тебя, а ты… ты оказался с другой! Я не её испугалась, Рома. Я испугалась того, что просто сдохну от ревности и отчаяния!

Его грудь тяжело вздымается. Он слушает меня, не перебивая, только желваки на скулах ходят ходуном.

— А потом я приехала сюда. Увидела этот крошечный сверток. И знаешь что? Я поняла, что она ни в чем не виновата. Она не твое предательство, Ром. Она — просто маленькая, брошенная девочка, которой очень нужен папа. И которой предстоит пройти через тот же ад с операциями на сердце, через который прошла я.

Рома замирает. Хватка на моем запястье вдруг слабеет.

Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Широко распахнутыми, шокированными глазами.

— Я не могу ее ненавидеть, — шепчу, окончательно сдаваясь. Вся моя броня, все мои щиты осыпаются пеплом к его ногам. — У нее твои глаза. Как я могу ненавидеть то, что смотрит на меня твоими глазами?

В комнате повисает тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием.

Лицо Ромы искажается от боли. Той самой боли человека, который держался из последних сил, но которому наконец-то разрешили упасть.

Он издает глухой, надломленный звук, похожий на стон.

В следующую секунду он делает резкий выпад вперед. Его огромные руки обхватывают меня, прижимая к себе с такой нечеловеческой, отчаянной силой, что у меня хрустят ребра. Он зарывается лицом в мои волосы, судорожно, глубоко вдыхая мой запах.

— Кира… — хрипит он мне в макушку. Его голос ломается. — Уходи.

Я всхлипываю. Ничего не могу с собой поделать. Слезы текут по щекам непрерывным горячим потоком.

— Уходи и никогда не появляйся у моих родителей. Никогда не появляйся передо мной. Дай мне жить.

Он разжимает руки.

Одно резкое движение — и он отступает на шаг, отрезая меня от своего тепла. Между нами мгновенно вырастает непреодолимая, ледяная стена.

Я смотрю на него сквозь влажную пелену. Лицо Ромы похоже на высеченную из камня маску, только под кожей на скулах безумно бьется жилка, а глаза… Глаза пустые.

Он не мстит мне сейчас. Не пытается ударить побольнее. Он просто спасает остатки себя. Спасает свой рассудок и свой хрупкий, с таким трудом выстроенный мир, в котором есть только он и его дочь.

А я — я просто искушение.