Глава 23

Роман

— Ты, блять, серьезно сейчас, Майкл? Ты думаешь, я эту бумагу подпишу?!

Я с такой силой швырнул толстую папку с документами на стол из красного дерева, что тяжелая стеклянная пепельница жалобно звякнула и съехала на край.

Майкл, наш американский партнер, с которым мы пять лет назад поднимали сеть клубов в Майами, даже не вздрогнул. Он лишь поправил манжеты своей идеально выглаженной рубашки и откинулся в кресле, глядя на меня со спокойствием сытого питона.

— Это бизнес, Роман. Ничего личного. Ты отсутствовал почти год, решая свои проблемы в России. Ден тоже мотается туда-сюда. Вы нарушили условия операционного управления. Совет директоров принял решение о реструктуризации долей. Мы забираем контрольный пакет.

Я оперся костяшками пальцев о столешницу, нависая над этим лощеным ублюдком. Внутри меня всё кипело от бешенства.

— Вы пытаетесь отжать наши с Деном клубы, — процедил я, глядя прямо в его бесцветные глаза. — Воспользовались тем, что мне пришлось срочно вылететь в Москву по семейным обстоятельствам, и решили провернуть рейдерский захват через юридические лазейки.

— Мы спасаем бренд, — невозмутимо парировал Майкл. — Подпиши бумаги, забери свои отступные. Это щедрое предложение.

— Я вытру этими бумагами задницу, Майкл. А потом мои адвокаты вытрут пол тобой и твоим советом директоров.

Я резко развернулся, пнул тяжелое кожаное кресло так, что оно отлетело к стене, и вышел из переговорной, с силой захлопнув за собой дверь.

Меня трясло от ярости.

Я шел по коридорам нашего головного офиса во Флориде, и мне хотелось разнести здесь всё до основания. Пять лет пахоты. Море пота, крови, выбитых зубов. Мы с Деном построили эту империю с нуля, а эти пиджаки решили, что могут просто вышвырнуть нас, прикрывшись мелким шрифтом в контракте.

Выйдя на улицу, я вдохнул влажный, душный воздух Майами. Достал телефон и нажал кнопку быстрого набора. Гудки шли долго, разница во времени давала о себе знать — в Москве сейчас был поздний вечер.

— Да, Ромыч? — голос Дена звучал устало.

— Они сливают нас, Ден, — без прелюдий бросил я, садясь в арендованный внедорожник и заводя мотор. — Майкл выкатил мне ультиматум. Пытаются отжать клубы, забрали контрольный пакет. Юристы там такую сеть сплели, пока нас не было, что хрен продерешься.

В трубке повисла долгая, тяжелая тишина. А потом Ден выдал длинную, многоэтажную тираду, в которой не было ни одного цензурного слова.

— Охренеть, — выдохнул он наконец. — И что делаем?

— Воюем. Я уже подключил «Гринбергов», они лучшие корпоративные акулы на этом побережье. Будем судиться, блокировать их счета, тормозить процессы. Я не отдам им то, что мы строили. Но мне придется задержаться здесь еще на пару недель.

— Понял. Держи меня в курсе. Московский клуб работает как часы, здесь всё под контролем.

Я откинул голову на подголовник сиденья, потирая пульсирующие виски.

— Как там… вообще? — спросил я глухо.

Ден понял меня без лишних уточнений.

— Нормально всё. Пацаны тренируются. Кстати… — партнер замялся на секунду. — Тут Егор нарисовался.

— Егор?

— Ага. Пришел сегодня в зал. Выглядит лучше, чем когда уезжал. Просится обратно на работу.

Я нахмурился.

— Вернулся?

— Ага. И я знаю, о чем ты спросишь сейчас, — Ден сделал многозначительную паузу. — И она тоже.

— Класс.

Я произнес это абсолютно ровным, безжизненным тоном. Внутри не дрогнуло ничего. Ни единого нерва.

Кира вернулась. Ну приехала и приехала. Десять месяцев она моталась где-то по китайским джунглям, лечила свои раны, играла в прятки с реальностью. Молодец. Флаг ей в руки.

Я даже не удивился. Москва — большая деревня, все рано или поздно возвращаются.

Но парадокс заключался в том, что сейчас мне было глубоко плевать. У меня не было времени рефлексировать по поводу женщины, которая сбежала от меня, даже не дав всё объяснить. У меня отжимали многомиллионный бизнес, но даже это было херней по сравнению с тем, что творилось в моей личной жизни.

У меня были проблемы посерьезнее разбитого сердца.

— Возьми Егора обратно на тех же условиях, — коротко бросил я. — Пусть пашет. Ладно, Ден, я наберу позже.

Я сбросил вызов.

Салон внедорожника погрузился в тишину.

Мой взгляд упал на экран телефона. Пальцы сами, на автомате, открыли список контактов. Лика.

Я нажал на вызов. Телефон пискнул и выдал механический голос оператора: «Абонент временно недоступен».

Я сжал руль так, что побелели костяшки пальцев.

Тварь. Какая же мразь.

Меня накрывала такая волна темной, первобытной ярости, что хотелось вцепиться ей в горло и давить, пока из неё не выйдет дух.

Эта силиконовая кукла даже не удосужилась сообщить мне, что у нее начались схватки. Я всё это время следил за ней, оплачивал лучшую клинику, держал наготове врачей. А она просто поехала в какой-то левый роддом, чтобы избежать моего контроля.

Мне позвонили врачи. Уже постфактум.

Я помню этот звонок, словно он был минуту назад. Холодный голос заведующего отделением: «Роман Андреевич? Анжелика Сергеевна родила девочку. Недоношенную. И у меня для вас плохие новости… У ребенка врожденный порок сердца».

Но самое страшное было не это.

Самое страшное было то, что эта сука написала отказную. Она даже не посмотрела на дочь. Узнав, что ребенок родился бракованным, что впереди операции, бессонные ночи и больницы, она просто собрала свои манатки, подписала бумажку и сбежала. Выбросила моего ребенка, как бракованную сумку, которая не подошла по фасону к её туфлям.

Я убить её хотел. Я нанял людей, чтобы её найти, но она как сквозь землю провалилась. Наверняка спряталась у очередного спонсора, сменив номера.

Но сейчас это было неважно.

Я отбросил телефон на соседнее сиденье и до боли зажмурился. Перед внутренним взором тут же возникло крошечное, сморщенное личико, обмотанное трубками в кювезе реанимации, когда я впервые её увидел.

Моя дочь. Моя Вита.

Я выгрыз её у этой бюрократической системы. Оформил все документы, перевел на свою фамилию, забрал домой. Я бы ни за что не оставил её в Москве, если бы этот ублюдок Майкл не начал свою рейдерскую атаку именно сейчас. Пришлось просить родителей и Светку сидеть с малышкой.

Светка — золото, а не сестра. Мама души во внучке не чает. Но это всё не то.

Они — тети, бабушки. Они могут качать её ночами, могут кормить из бутылочки, могут менять памперсы.

Но этой девочке с больным, слабым мотором нужна не просто сиделка.

Ей нужна мама.

Та, которая будет дышать с ней в унисон. Та, которая не испугается диагнозов и уколов. Настоящая, сильная, способная защитить.

Я завел мотор внедорожника. Шины взвизгнули по асфальту, когда я резко вывернул руль, выруливая с парковки бизнес-центра.

Мне нужно было закончить здесь эту корпоративную войну как можно быстрее. Разнести этих американских крыс, забрать свои деньги и вернуться в Москву. Вернуться к дочери.

Всё остальное: Кира, её побеги, старые обиды — всё это сейчас не имело абсолютно никакого значения. В моей жизни теперь была только одна женщина, за чье сердце я был готов драться до последнего вдоха.

И её звали Виталина.

***

Отцовство — вообще странная, непонятная хрень. Нам в кино показывают, как мужики рыдают от счастья, увидев две полоски на тесте, как их накрывает осознанием. Бред. Лично я не чувствовал ничего, кроме глухой ярости и холодного расчета. Пока Лика ходила с животом, это был просто бизнес-проект. Ошибка, проблема, которую нужно было взять под контроль.

Даже тогда, когда мне позвонили из роддома. Даже когда я примчался в реанимацию и впервые увидел её через стекло кювеза — крошечную, красную, опутанную проводами и трубками. У меня сжимались кулаки от злости на её биологическую мать, я испытывал животный страх за то, выживет ли этот комочек, но… это еще не было отцовством. Я просто решал очередную задачу. Оплачивал счета, строил врачей, подписывал бумаги.

А потом настал день, когда мне разрешили взять её на руки.

Я помню, как медсестра осторожно передала мне этот невесомый, теплый сверток. Я посмотрел на её сморщенное личико, на эти крохотные пальчики, которые инстинктивно вцепились в ткань моей рубашки. И вдруг она открыла глаза — такие же штормовые, серые, как у меня.

И вот тогда меня просто переехало танком. Размозжило. Раскатало в пыль.

В ту самую секунду весь мой мир, все мои амбиции, бизнесы, деньги и женщины просто перестали существовать. Осталась только она. Моя Вита. Моя кровь. Моя жизнь. Я посмотрел на неё и понял, что голыми руками разорву любого, кто попытается причинить ей вред.

И сейчас каждый гребаный день в этом солнечном Майами без неё был для меня настоящим адом.

Я сидел на многочасовых совещаниях с юристами, слушал сухие цифры, параграфы договоров, а сам смотрел на экран смартфона, высчитывая разницу во времени. Я звонил домой маниакально. По пять, по десять раз на дню.

Мама сначала отвечала терпеливо, потом начала тяжело вздыхать, а вчера вообще не выдержала и сорвалась:

— Рома, ты заколебал! — рявкнула она в трубку так, что я даже телефон от уха отодвинул. — Она поела и спит! Всё хорошо! Мы не съели твою дочь, угомонись уже и делай свои дела!

Я понимал, что веду себя как параноик, но мне было плевать. Мне было физически, до ломоты в костях неспокойно. Меня там нет. А я должен быть там.

Спустя еще два часа бесплодных переговоров в офисе «Гринбергов» я просто встал из-за стола, прервав адвоката Майкла на полуслове, и вышел в коридор.

Набрал номер партнера.

— Ден. Мы меняемся. — В смысле? — не понял он спросонья. — В прямом. Ты оставляешь Влада за старшего в Москве, берешь билет и летишь сюда. Будешь бодаться с Майклом и юристами на их поле. У тебя мозги для этих корпоративных войн лучше заточены, ты спокойнее. А я возвращаюсь. — Ром, ты чего? Мы же договаривались… — Всё, Ден. Хватит. Вылетаю через три дня, как только передам тебе дела и введу в курс. Я нужен своей дочери.

— В смысле? — не понял он спросонья.

— В прямом. Ты оставляешь Влада за старшего в Москве, берешь билет и летишь сюда. Будешь бодаться с Майклом и юристами на их поле. У тебя мозги для этих корпоративных войн лучше заточены, ты спокойнее. А я возвращаюсь.

— Ром, ты чего? Мы же договаривались…

— Всё, Ден. Хватит. Вылетаю через три дня, как только передам тебе дела и введу в курс. Я нужен своей дочери.

Говорят, дети растут не по дням, а по часам. Я и так пропустил слишком много. Я не собирался торчать в этой флоридской духоте, выбивая акции, пока моя дочь за тысячи километров от меня борется за каждый вдох. К черту бизнес. К черту Майкла.

Три дня пролетели как в тяжелом, вязком бреду. Сдача дел прилетевшему Дену, бесконечные перелеты, джетлаг, серый асфальт Шереметьево. Я даже не стал заезжать в свою городскую квартиру. Бросил сумку на заднее сиденье машины и ударил по газам.

И вот я уже несусь по знакомой грунтовке к дому родителей.

Выжимаю педаль так, что из-под колес летит гравий. Хвойный лес мелькает за окном сплошной зеленой стеной. Сердце в груди бьется в каком-то сумасшедшем, рваном ритме.

Я торможу у деревянного забора так резко, что машину немного заносит. Глушу мотор, даже не закрыв окно. Толкаю калитку и почти бегом взлетаю по ступенькам на крыльцо.

Дома.

Я распахиваю входную дверь, сбрасываю куртку на ходу и шагаю в гостиную, готовый крикнуть маме, что я вернулся.

Но слова застревают у меня в глотке.

Я замираю на пороге, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а время вокруг останавливается.

На диване, чуть ссутулившись, сидит она. Кира.

На ней какой-то уютный домашний свитер, волосы небрежно собраны на затылке. А на её груди, устроившись в изгибе её тонкой руки, мирно спит крошечный розовый сверток. Моя Вита.

Кира чуть покачивается, тихонько напевая что-то себе под нос, и смотрит на мою дочь с такой пронзительной, невероятной нежностью, что у меня просто перехватывает дыхание.