Глава 22

Кира

Десять месяцев. Ровно триста с лишним дней.

Я сидела на открытой террасе арендованного бунгало где-то на окраине Гуанчжоу, бездумно глядя, как тяжелые капли тропического ливня бьют по широким листьям пальм. Влажный, душный воздух обволакивал кожу, но внутри меня больше не было того парализующего холода.

Азия сделала свое дело. Она выжгла из меня остатки ледяной королевы, растворила их в своих шумных, безликих улицах, в дешевых забегаловках и бесконечных переездах. Я сбежала на другой конец света, чтобы умереть и родиться заново. И у меня получилось.

Телефон на плетеном столике завибрировал, разрывая монотонный шум дождя. На экране высветилось имя, которое я видела по десять раз на дню последнюю неделю.

Алиса.

Я нехотя потянулась к аппарату и нажала кнопку ответа.

— Медведьева, если ты сейчас снова бросишь трубку, я клянусь, я найму Интерпол, чтобы вытащить тебя из твоих китайских джунглей! — голос моего агента, как всегда, бил по барабанным перепонкам с мощностью перфоратора.

— Привет, Алис. Я тоже рада тебя слышать.

— Кира, это уже не смешно, — тон Алисы сменился с агрессивного на умоляющий. Редкое явление. — Десять месяцев. Весь этот грязный скандал с Тони давно забыт, аудитория сожрала это и выплюнула. Ты нужна мне. Индустрия тебя ищет. Режиссеры обрывают мой телефон, глянцы готовы платить двойные гонорары за эксклюзивное интервью о твоем «духовном ретрите». Возвращайся, девочка моя. Пора.

Я прикрыла глаза, прислушиваясь к себе.

Ломаться и строить из себя неприступную отшельницу больше не было ни сил, ни смысла. Моя душевная рана, зияющая, кровавая дыра, оставленная Романовым, затянулась. Да, шрам остался — уродливый, ноющий на плохую погоду, как и тот, что на моей груди. Но он больше не кровоточил. Я оттаяла. Я снова могла дышать, не задыхаясь от боли при каждом вдохе.

К тому же, были и куда более приземленные причины. Деньги.

Счета, которые десять месяцев назад казались бездонными, стремительно таяли. Бесконечные перелеты, гостиницы, аренда домов, визы — всё это съедало мои сбережения. Надоело. До чертиков надоело мотаться по странам, собирать чемоданы и просыпаться в чужих кроватях.

Я перевела взгляд вглубь комнаты.

Там, на продавленном диване, спал Егор. Мой брат, который бросил всё и поехал за мной, ни разу, ни единым словом не упрекнув меня за это. Он лежал, подложив руку под голову, и даже во сне между его бровями пролегла глубокая складка усталости.

Егор не жаловался. Он молча таскал мои чемоданы, искал нам жилье, отгонял от меня сомнительных личностей в азиатских трущобах и просто был рядом. Но я видела, как он чахнет без нормальной работы, без своего зала, без московского ритма. Он устал. Мы оба устали бежать.

— Хорошо, Алис, — тихо произнесла я, глядя на брата. — Бери билеты. Мы возвращаемся.

На том конце провода раздался такой громкий, облегченный выдох, что я почти увидела, как Алиса падает в свое дизайнерское кресло.

— Наконец-то! Жди маршрут-квитанцию. И добро пожаловать домой, Кирочка.

Москва встретила нас серым, промозглым небом и привычными пробками на Ленинградке.

Стоило мне вдохнуть этот пыльный, пропитанный выхлопными газами воздух, как внутри что-то окончательно встало на свои места. Я дома.

Мы забросили вещи в мою квартиру. Пентхаус встретил нас слоем пыли и звенящей пустотой, но сейчас меня это не пугало. Я быстро приняла душ, переоделась в простые джинсы и уютный кашемировый свитер.

Первое, что я должна была сделать — это позвонить.

Я села на край кровати и набрала номер, который знала наизусть. Номер Надежды Александровны.

Когда я сбежала в Китай, я оборвала все связи. Со всеми, кроме них. Я не смогла вычеркнуть родителей Ромы из своей жизни. Они стали для меня слишком близкими, слишком родными. Я звонила им раз в пару недель, мы разговаривали часами, но у нас было одно железное, нерушимое условие: мы никогда, ни при каких обстоятельствах не говорим о нем.

И они сдержали слово. Ни разу за десять месяцев имя Романа не прозвучало в наших беседах.

Гудки шли недолго.

— Кирочка? Девочка моя! — голос мамы Ромы задрожал от радости.

— Надежда Александровна, здравствуйте. Я в Москве. Только что прилетела.

— Господи, радость-то какая! — в трубке послышался шум, словно она уронила что-то на кухне. — Саш, Кира приехала! Доченька, ты приедешь? Мы так соскучились! Давай к нам, я сейчас же пирог поставлю!

От тепла в её голосе у меня на глаза навернулись слезы. Я действительно безумно по ним скучала.

— Приеду. Обязательно. Буду у вас через пару часов.

Дорога до их дома за городом заняла больше времени, чем я рассчитывала. Знакомые корабельные сосны, грунтовая дорога, знакомый деревянный забор. Каждый метр этого пути был пропитан воспоминаниями, но я заставила себя закрыть их на замок. Я приехала к родителям. Только к ним.

Я припарковала машину, взяла с пассажирского сиденья пакет с гостинцами и толкнула калитку.

Меня встретили так, словно я вернулась с фронта. Надежда Александровна расплакалась, обнимая меня у крыльца, Александр Иванович крепко, по-отцовски прижал к себе, гладя по спине.

— Ну слава богу, вернулась, — басил он, пока мы шли по ступенькам. — Совсем исхудала там в своих Азиях. Сейчас мать тебя откормит.

Я счастливо, искренне улыбалась, чувствуя, как душа наполняется теплом. Дом. Здесь всегда пахло уютом, пирогами и безусловной любовью.

Мы вошли в прихожую. Я скинула кроссовки, повесила куртку на крючок и, болтая с Надеждой Александровной, шагнула в просторную, залитую светом кухню-гостиную.

— А я вам китайского чая привезла, настоящего, — говорила я, поворачиваясь к столу. — И еще…

Слова застряли у меня в горле. Голос просто оборвался.

Посреди гостиной стояла Света.

Она не бросилась ко мне на шею с радостным визгом, как делала это обычно. Она стояла бледная, напряженная, с абсолютно паническим выражением лица.

А на её руках лежал маленький, закутанный в розовый плед сверток.

Ребенок.

Мой мозг, за долю секунды сложив простую, безжалостную математику из десяти месяцев моего отсутствия и этого крошечного свертка, взорвался.

Воздух выбило из легких так резко, словно мне под дых ударили кувалдой. Колени мгновенно стали ватными. Пакет с китайским чаем выскользнул из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на деревянный пол.

Тишина на кухне стала мертвой. Оглушительной.

Света судорожно прижала к себе ребенка. Её глаза наполнились виной и отчаянием. Она посмотрела на меня так, словно сама только что вонзила мне нож в сердце, и произнесла слова, которые добили меня окончательно:

— Прости… он привез её пару часов назад.

***

— Бросила она её, отказалась, — вдруг резко, с горечью произнесла Надежда Александровна, подходя ближе и вытирая руки о фартук. — Потому что у девочки сердечко слабое. Сука такая. Умотала куда-то с очередным ухажером, как только из роддома выписалась. Ромка на себе всё тащит. Вот, уехать пришлось срочно в Америку по делам клуба, попросил нас за дочкой присмотреть, пока он там вопросы решает.

Я стояла, не в силах оторвать взгляд от крошечного, сопящего свертка. Мой мозг лихорадочно цеплялся за одно-единственное слово, прозвучавшее в этом потоке информации.

— Диагноз?

Надежда Александровна тяжело вздохнула.

— Врожденный порок, Кирочка. Клапан не закрывается до конца. Врачи говорят, нужна будет операция, когда чуть-чуть подрастет и окрепнет.

Я крепко зажмурилась.

Сердце.

Ирония судьбы оказалась не просто жестокой, она была садистской. Эта девочка, плод его случайной, грязной ошибки, родилась с такой же поломкой, как когда-то я. Словно вселенная решила замкнуть этот круг самым извращенным способом.

— Господи, — выдохнула, сжимая переносицу ледяными пальцами.

— Да, Кирочка, вот так вот, — мама Ромы махнула рукой, смахивая слезу. — Ромка следил за этой… Анжеликой, как мог. Всю беременность её контролировал, врачей лучших нанял, охрану приставил. А она всё равно — то по тусовкам сбегала, то алкоголь… Сука. Прости Господи. Девочка родилась слабенькая, недоношенная. Как только эта кукушка узнала, что ребенок с пороком и нужны будут бессонные ночи и больницы, сразу отказную написала. Сказала, ей бракованные дети не нужны, она свою молодость гробить не собирается.

Я слушала это, и внутри меня всё леденело.

Я не растаяла. Я не бросилась жалеть Рому, не стала плакать над его сломанной судьбой. Моя собственная боль, хоть и притупилась в Азии, никуда не исчезла. Но, глядя на этот маленький розовый плед в руках уставшей Светы, я почувствовала острую, почти физическую солидарность именно с этим ребенком. С девочкой, которую предали в первый же день её жизни.

Я открыла глаза, медленно выдохнула и подняла пакет с пола.

— Дай бог, всё будет хорошо, — ровным, спокойным голосом сказала я. — Медицина сейчас творит чудеса. Я тому живое доказательство.

Надежда Александровна кивнула, вытирая глаза, и попыталась улыбнуться.

— Да, дочка. Твоя правда. Ладно, что мы на пороге! Мой руки, пошли за стол.

Остаток вечера прошел в попытках создать иллюзию нормальности. Мы ужинали, я раздавала подарки — шелковые платки, настоящий китайский чай, какие-то сувениры, которые мы с Егором собирали на рынках Гуанчжоу. Мы даже смеялись, вспоминая старые истории.

Но напряжение всё равно висело в воздухе. Ребенок был здесь. Невидимый, но оглушительно реальный слон в комнате.

Я старалась не смотреть в сторону спальни, где лежала малышка. Я даже не спросила, как её зовут. Мне казалось, что если я узнаю её имя, она станет для меня слишком реальной. Перестанет быть просто «последствием», а превратится в живого человека.

Ближе к полуночи родители ушли спать. Света осталась дежурить.

А потом началась ночь.

Крик разрезал тишину дома около часа ночи. Тонкий, надрывный, пронзительный.

Я лежала в своей старой комнате, укрывшись пледом, и смотрела в потолок. Крик то затихал, то начинался с новой силой. Я слышала, как Света ходит по коридору, как скрипят половицы, как она тихо уговаривает малышку.

Два часа ночи. Три.

Четыре часа ночи.

Крик почти не прекращался, перейдя в хриплый, изматывающий плач. Я знала, что Света, у которой своих двое пацанов, сейчас просто на грани физического истощения. Родители спали в дальней комнате, и я молилась, чтобы они не проснулись — им тоже нужен был отдых.

Я откинула одеяло. Натянула халат и, бесшумно ступая босыми ногами по прохладному полу, вышла в коридор.

Дверь в комнату Светы была приоткрыта.

Я заглянула внутрь. Света сидела на краю кровати, раскачиваясь из стороны в сторону. Она прижимала к себе кричащий сверток, а по её собственным щекам текли беззвучные слезы отчаяния и смертельной усталости.

Я тихонько постучала костяшками пальцев по косяку и вошла.

— Ты как? — шепотом спросила, подходя ближе.

Света подняла на меня красные, опухшие глаза

— Я не знаю, что делать… — Света судорожно всхлипнула, прижимая к себе крошечный кулек, и подняла на меня полные отчаяния глаза. — Она кричит уже три часа. Я и кормила, и качала, и животик массировала… Может, ей больно, Кир?

Я сглотнула подступивший к горлу ком. Моя рука непроизвольно легла на грудь, туда, где под кашемировым свитером бился мой собственный, когда-то сломанный «мотор».

— Возможно, — тихо, но твердо ответила я. — Как назвали?

Света шмыгнула носом, укачивая малышку.

— Виталина. Вита. Рома сказал… это значит «жизнь». Сказал, что она должна за нее цепляться.

«Жизнь». От этого имени, выбранного Романовым для дочери, у меня по коже побежали мурашки. В этом был весь он — никаких компромиссов, только бой до победного конца.

— Давай я ее покачаю, — сделала шаг вперед, протягивая руки. — Отдохни.

Света замерла, недоверчиво глядя на меня.

— Ты уверена? Кир, она же не успокаивается… Я справлюсь, просто…

— Будет хуже, если ты сейчас просто рухнешь от истощения, — мягко, но безапелляционно перебила. — И, не дай бог, уронишь её. Поспи, Свет. Хотя бы пару часов. Я посижу с ней.

Сестра колебалась еще секунду, а затем её плечи бессильно опустились. Она кивнула.

Я подошла вплотную, и Света начала передавать мне ребенка.

В этот момент меня накрыл липкий, первобытный ужас. Я никогда в жизни не держала на руках таких крошечных детей. Мне казалось, что она сделана из тончайшего, хрупкого стекла, и одно мое неверное движение сломает её окончательно.

— Стой, я не знаю как…

— Не бойся, — шепотом, быстро начала инструктировать Света, направляя мои деревянные ладони. — Вот так… одну руку под спинку и шею, головку обязательно придерживай, она еще не держит. Вторую — под попку. Прижми к себе. Вот так, да. Не бойся, она не сломается.

Я судорожно выдохнула, прижимая этот невесомый, кричащий сверток к своей груди. Малышка была такой легкой, что казалась почти нереальной.

Света благодарно сжала мое плечо и без сил рухнула на кровать, даже не накрывшись одеялом.

Я развернулась и, стараясь ступать максимально плавно, понесла Виту в свою комнату.

Каждый шаг давался с трудом. Ребенок на моих руках продолжал надрывно, хрипло плакать, маленькое личико покраснело от натуги.

Войдя в спальню, я не стала включать свет, оставив только тусклый ночник. Осторожно, с замиранием сердца, я опустила её на свою широкую кровать. Положила по бокам две подушки, создавая безопасный кокон, и сама прилегла рядом, подперев голову рукой.

Девочка продолжала плакать, суча крошечными кулачками в воздухе.

— Ну, рассказывай, — тихо произнесла я в полумраке комнаты.

И вдруг произошло то, чего я никак не ожидала.

Малышка вдруг замерла. Её плач перешел в прерывистое всхлипывание. Она повернула головку на звук, прямо ко мне, и открыла глаза.

В тусклом свете ночника на меня смотрели два огромных, серьезных глаза. Штормовые. Темно-серые. Его глаза.

Меня словно прошило током. Я смотрела в лицо человека, который был плодом моего самого страшного кошмара, и не чувствовала ни капли ненависти. Только бесконечную, щемящую нежность к этому брошенному всеми комочку.

— У нас с тобой, оказывается, много общего, Вита. Мы с тобой обе бракованные. У нас обеих сломаны моторы.

Она моргнула и издала тихий, булькающий звук, словно действительно слушала меня. Я протянула руку и осторожно, одним пальцем, погладила её по крошечной, теплой щеке.

— Я знаю, что это такое, — продолжила говорить с ней так, словно передо мной лежал взрослый, всё понимающий человек. — Знаю, как это страшно, когда внутри что-то болит. Когда не хватает воздуха. Когда кажется, что сил больше нет. Тебе будет больно, маленькая. Врачи будут пугать, будут уколы, больницы, капельницы. Твоя биологическая мать оказалась трусихой. Она испугалась. Испугалась того, что ты не идеальная. Что с тобой будет сложно, больно и некрасиво. Что ты потребуешь больше сил, чем очередная фотосессия.

Малышка тихонько крякнула, её крошечные пальчики расслабились, отпуская напряжение.

— Но знаешь что, Вита? — я чуть склонила голову, почти касаясь губами её теплого, пахнущего молоком лобика. — Тебе всё равно очень повезло. Потому что твой папа… — это слово царапнуло горло, но я заставила себя его произнести, — твой папа не трус. Он боец. Он горы свернет, он лучших врачей из-под земли достанет, но вытащит тебя. Он тебя никогда не бросит. Я это точно знаю.

Глаза девочки начали медленно закрываться.

Через какое то время её дыхание стало глубоким и ровным. Она уснула.

А я продолжала лежать рядом, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо.

Я смотрела на её крошечное личико, на темные пушок на макушке, и чувствовала, как внутри меня происходят тектонические сдвиги. Вся та кислота, вся та ядовитая обида на Рому, которая разъедала меня, вдруг потеряла свою силу.

Я поняла самую важную вещь.

Эта девочка не была моим проклятием. Она не была символом его предательства или победы Анжелики. Эта девочка была просто маленьким, ни в чем не повинным человеком, которому с первой секунды жизни досталась слишком тяжелая ноша.

Я не могла её ненавидеть.

И, как бы парадоксально это ни звучало, прямо сейчас, рядом с его дочерью, я поняла, что больше не могу ненавидеть и самого Рому.

Любовь никуда не ушла. Она просто трансформировалась. Перестала быть эгоистичной, собственнической, требующей идеальности. Рома совершил ошибку, за которую поплатились мы все. Но он не бросил своего ребенка. Он взял на себя эту ответственность, пока биологическая мать сбежала в туман. И за одно это я не могла его не уважать.

За окном начало медленно светлеть.

Я не сомкнула глаз ни на минуту.

Около семи утра в коридоре послышались торопливые шаги. Дверь моей спальни резко распахнулась.

На пороге стояла Света. Растрепанная, с дикими глазами.

— Кира?! — громким шепотом выдохнула она, бросаясь к кровати. — Господи, я вырубилась! Как она? Она кричала?

— Ш-ш-ш, — я приложила свободный палец к губам и улыбнулась. — Всё хорошо. Она спит.

Света замерла у края кровати. Её глаза округлились от шока, когда она увидела абсолютно спокойную, мирно сопящую Виту.

— Спит?

— Я просто с ней поговорила.

Света осела на край кровати, закрыла лицо руками и вдруг беззвучно заплакала. Это были слезы абсолютного, тотального облегчения.

Я осторожно погладила Свету по плечу.

— Иди умойся, выпей кофе. Я побуду с ней.

— Кир… — Света подняла на меня заплаканное лицо. — Я не знаю, как тебя благодарить. Ты… ты просто ангел. После всего, что было… после того, как эта тварь всё разрушила… ты лежишь здесь с его ребенком. Ромка просто с ума сойдет, когда узнает.

Я покачала головой, и моя улыбка немного померкла, уступая место спокойной, взвешенной решимости.

— А вот говорить ему ни чего не нужно. Когда он прилетает?

— Говорит через неделю

— Отлично, — я медленно, стараясь не разбудить девочку, начала выбираться из-под одеяла. — Значит так. Я пока останусь тут. Помогу тебе и Надежде Александровне. Вы выспитесь и придете в себя.

Света смотрела на меня с таким благоговением, словно я действительно спустилась с небес.

— А когда Рома вернется? — робко спросила она.

Я выпрямилась, поправила халат и посмотрела на спящую малышку. Сердце предательски дрогнуло, но я уже приняла решение.

— А когда он вернется, я уеду.

— Кира, но почему? Вы же должны поговорить! Он места себе не находил! Он как робот жил — только работа, суды с этой Анжеликой и клиники для Виты. Он любит тебя, Кир!

— Я знаю и я его люблю. Но нам нельзя сейчас быть вместе, Света. Посмотри на неё.

Я кивнула на ребенка.

— Ей сейчас нужен отец. На все сто процентов. Ему предстоит пройти через ад — операции, реабилитации, бессонные ночи, страх потерять её в любую секунду. Если я останусь, я стану отвлекающим фактором. Я буду тянуть его внимание на себя. Начнутся качели, старые обиды, выяснения отношений… А этой девочке нужен отец, который будет сфокусирован только на её выживании. Я не имею права сейчас вклиниваться в их жизнь.

Света слушала меня, кусая губы, и по её щекам текли слезы. Она понимала, что я права.

— Это несправедливо.

— Жизнь вообще редко бывает справедливой, — я горько усмехнулась. — Иди спать, Свет. Я подежурю.

Она обняла меня и, пробормотав сбивчивые слова благодарности, ушла в свою комнату.