Пролог · Данко

— Даниил Романович, вас ждут уже сорок пять минут. Еще чуть-чуть, и будет скандал. Особенно если узнают, что вы тут…

— Дурью маюсь?

Дурью Евгений Суворов, мой дядя, презрительно называл привычку самому делать «грязную работу». Таковой он считал все те дела, для которых существовали наемные люди.

Починить грузовик, залатать прохудившуюся крышу, объездить жеребца — для всего этого есть деньги, незачем самому гнуть спину.

Мальчишка, который прибежал за мной, смутился.

Значит, я угадал.

— Какого черта ему надо?

— Он не сказал.

— Значит, пусть подождет еще. Может, разродится.

— Евгений Петрович не один ваш дожидается.

— И кто же еще с ним?

Я не спешил выбираться из-под брюха грузовика.

Жара стояла невыносимая, а здесь, на земле, было прохладнее.

— Там еще… ну, ваш дед.

Дед — это плохо. Деда нельзя заставлять ждать, иначе он станет плеваться ядом еще дальше, чем обычно.

— Скоро приду, — бросил я, но остался лежать.

Лишь через пять минут заставил себя подняться.

Да-а, дядюшка с ума сойдет, если я явлюсь в дом, перемазанный мазутом.

Не могу отказать себе в удовольствии увидеть, как вытянется его рожа.

Я не стал переодеваться.

Только лицо умыл. И глянул в висевшее над умывальником зеркало.

Однажды Ева сказала, что у меня красивые губы. Я тогда покраснел как рак, потому что мне было пятнадцать, и я ни разу ничего такого не слышал. Я вообще мало общался с людьми тогда. А с девушками — вообще никогда, только с теми, что помогали на уборке урожая и в столовой при шахте.

А Ева — едва ли понимала, что именно говорит.

Для нее я был мальчишкой из развалюхи у озера, с которым весело было лазать по деревьям.

— Чего тебе нужно? — грубо спросил я у деда, не здороваясь. Дядю проигнорировал.

В просторной гостиной стояла самая простая мебель. Этот дом, один из нескольких в области, принадлежал ему, но жил он в другом, за сотню километров, ближе к пансионату.

Удивительно, что он выбрал тот дом, ведь он ненавидит владельцев пансионата.

— Он так и не научился вежливости, — прогундосил дядя. — Правильно Рита говорит, воспитывать ребенка следует начинать с детства, а не с шестнадцати.

Рита — это его жена, жеманная, капризная, утонченная. Она терпеть не может наши края. Называет их дырой.

— Отвлекаю тебя от важных дел, а, парень? — как всегда насмешливо спросил дед, но тут же примирительно добавил: — И правильно, нечего тратиться на оплату работы, которую ты можешь сделать сам.

Он осмотрел меня с ноги до головы и сразу понял, чем я был занят.

Дядя, кажется, сгорал от нетерпения перейти к делу.

Он протянул руку и вытащил откуда-то из тени Матвея, своего сыночка, который был старше меня на три года, а значит, ему стукнуло уже двадцать семь.

— Вот! — он театрально взмахнул рукой, указывая на него. — Полюбуйся.

— А мне кажется, лучше стало, — издевательски проговорил я, любуясь творением моих рук: фингалом в пол-лица и разбитой губой.

— Тебе это кажется забавным, да? — взъерепенился Евгений. — Ты понимаешь, что натворил? У нас презентация для инвесторов на носу, а Матвей в таком виде. Кто будет услаждать их слух, чтобы они раскошелились? — визжал дядя. — Ты, с этими своими патлами и в драной майке⁈ Урод.

Он не имел в виду мое лицо. Оно у меня было привлекательным — по мнению тех женщин, у кого была возможность сказать мне об этом.

Он считал меня уродом, потому что я не ходил вместе со всеми в школу, не учился в универе и не умел красиво изъясняться.

А Матвей был лицом семейного бизнеса. Красивой картинкой, которую показывали людям, чтобы те вложились в строительство новой конюшни, в оборудование для шахты или в уборочную технику.

Смазливый настолько, что ему стоило родиться девчонкой. Густые золотистые волосы, слегка вьющиеся и побывавшие в руках стилиста, голубые глаза, тело, слепленное в спортзале, рост под два метра, соблазнительная улыбка и подвешенный язык.

Сейчас эта картинка была слегка помята.

— Что скажешь, парень? — призвал меня дед к ответу.

— Скажу, что Мотя заслужил. — Я всегда звал его уменьшительным именем, когда хотел позлить. — Я предупреждал его. Он не послушал. Я лишь исполнил то, что обещал.

— Не понял, — буркнул дед.

— Не слушай его, дед, — влез в разговор Матвей. — Спор яйца выеденного не стоил, но наш цепной пес взбесился. Шуток не понимает.

— Вот и не шути со мной, — выплюнул я, помассировав шею.

Он явился позавчера, мы столкнулись в двухэтажном коттедже рядом с шахтой, который служил офисом для управленцев и одновременно столовой для работяг.

Привез какие-то бумаги.

Я хотел пройти мимо, но Матвей окликнул меня.

Жара стояла тридцатиградусная, и он напялил белые льняные брюки и белую рубашку.

Снял темные очки и ослепительно улыбнулся. Но я знал цену такой улыбочке.

«Как поживаешь, братец? Говорят, ты завел себе девушку».

«Не твое собачье дело».

Лиза Ангарская, дочь делового партнера деда, в самом деле считалась моей девушкой. Вот только Матвея это никаким боком не касалось.

«В самом деле, — легко согласился он. — Мы уже в том возрасте, чтобы задуматься о женитьбе. Я вот тоже присмотрел себе одну…».

Его тон мне не понравился. Я ждал продолжения, хотя надо было просто свалить.

«Кажется, ты с ней знаком. Блондиночка с огромными синими глазами. У нее такие сиськи, что при взгляде на нее у меня случился неопадающий стояк. Кажется, ее семья владеет пансионатом».

Меня обожгло понимание. Руки сжались в кулаки.

«Не смей к ней приближаться», — выдавил я. Все мои силы уходили на то, чтобы не разорвать его на куски.

У Матвея была репутация донжуана — вполне заслуженно.

Цель его существования — выебать как можно больше женщин. Это его слова, не мои.

«Нет-нет, — просюсюкал поганец. — Как же я могу не приближаться, если я задумал ей присунуть? Скоро она ляжет со мной в койку, братец. Кстати, может, поделишься информацией? Как ей нравится? Ах да, у вас же, кажется, до этого не дошло».

Конечно, он с самого начала знал, к кому подкатывает. В моей — моей! — женщине.

Потому что ненавидит меня.

«И у тебя с ней до этого не дойдет».

«Почему это?»

«Потому что я убью тебя прежде, чем ты к ней притронешься».

Я ему врезал. С удовольствием.

А этот трус побежал жаловаться папочке.

— Ну хватит, — раздраженно бросил дед, вытирая пот со лба матерчатой кепкой. При взгляде на него только сумасшедший мог предположить, что он ворочает миллионами. — Ты мне нужен в Чернорецке, — он ткнул в меня пальцем.

— Зачем это? Основная масса конюшен у нас здесь.

Так сложилось, что я нес ответственность за конные заводы, шахтами занимались дядя и Матвей, а сам дед надзирал за земельными угодьями и всем, что на них росло.

— Я задаю тебе вопросы, почему ты не хочешь продавать вороного, за которого дают гребаную кучу бабок? — проскрипел дед. — Вот и ты изволь помалкивать. Нужен, значит, нужен.

Я повернулся и вышел на улицу. Дед поковылял за мной. Дядя с Матвеем остались в гостиной.

На веранде я обратился к деду:

— Ты хочешь, чтобы я сорвался с места, хотя ты сам отослал меня три года назад. Так объясни, зачем, Демон.

Петр Суворов получил прозвище Демон не просто так.

О его жестокости ходили легенды.

Его появление где бы то ни было вызывало гробовую тишину.

Ему незнакомо было понятие жалости, сочувствия.

Демон не знал, что такое любовь.

Он считал, что за деньги покупает не только рабочие руки, но и самого человека, к которому они были приставлены.

Родился он в крестьянской семье, десятый из двенадцати детей, и в юности был нищим как крыса. С тринадцати лет гнул спину на рудниках, ногу потерял в результате обвала на шахте. Вместо нее носил протез.

Сейчас ему за восемьдесят, и он богатейший человек на много миль вокруг, владеет крупнейшей в области шахтой, шестью конными заводами и десятками гектаров земли.

Несмотря на это, он повсюду появляется в матерчатой кепке, с самокруткой в зубах, в резиновых сапогах до колен и потертой куртке.

В детстве я боялся его.

Я не знал, что его зовут Петр. Я знал, что он Демон.

— Я отослал тебя, а теперь я тебя возвращаю, — сварливо распорядился Демон. — Хватит бегать от меня из-за какой-то бабы. Забудь про нее, в сотый раз тебе повторяю. После того, что ты сотворил, она никогда не будет твоей, Данко. Точка. И слава дьяволу, — проворчал он. — Еще не хватало, чтобы ты путался с отродьем Павла Знаменского.

Он специально назвал меня именем, которое я носил подростком.

Чтобы вернуть меня туда, в темноту. В те дни, когда меня считали диким зверенышем.

Вот только эти его слова возвращали меня еще и туда, где Ева не шарахалась от меня как от прокаженного.

Они возвращали меня в пансионат, к озеру, где мы с ней встретились впервые когда-то. К скалам и трамплину, с которого я нырял, будучи ребенком.

Сердце забилось быстрее.

Демон ждал ответа.

Но что я мог ему сказать?

Что я все еще люблю ее.

С каждым днем, с каждым годом все сильнее, как будто моя любовь росла и мужала вместе со мной.

И буду любить, пока дышу.

Что я не могу обходить ее за десятки километров вечно.

И не хочу.

Я хочу увидеть ее. Хотя бы издалека. Убедиться, что никто из мужчин не крутится рядом с ней. Не допустить этого.

Я не мог вывалить на него все это. Он рассмеялся бы мне в лицо, обозвав размазней и слабаком.

В Чернорецке меня ненавидели. Старались убраться с дороги или покидали бар, если я заходил туда.

После того, что случилось три года назад, в городе не осталось ни одного человека, который был бы рад меня видеть.

И тем не менее дед зовет меня вернуться.

Я там вырос. Там прошли мои лучшие дни. С Евой. Там мой дом, как ни крути. А здесь я лишь гость, хоть и желанный.

Поэтому я просто сказал:

— Хорошо. Я приеду через пару дней.

— Пара дней? — насупился Демон.

— Да, дед, пара дней, — отозвался я в той же манере. — Я взрослый человек, у меня могут быть дела. Я не обязан по первому свисту вставать перед тобой как лист перед травой.

— Ну-ну… взрослый. Рожу брату тоже взрослый разукрасил? Из-за чего поцапались?

— Тебе не понравится мой ответ.

— А может, и понравится, — загадочно ответил тот и потащился к своему джипу.