Глава 1 · Ева

Я всегда думала, что у любви есть запах.

Для меня любовь пахнет мокрой травой, прохладной водой и костром. Пахнет так, как пахнет «Заречье».

Пансионат стоит чуть в стороне от дороги, будто прячется от лишних глаз. Его светлый фасад давно потерял первоначальную белизну, но от этого стал только теплее — словно старый дом, который помнит слишком много и потому не стремится казаться новым.

Балконы утопают в плюще, окна летом почти всегда распахнуты, и из них доносится негромкий смех, шорох шагов, звон посуды, редкие голоса.

Я люблю входить сюда медленно, не торопясь, как входят в знакомый сон.

Дорожки узкие, выложенные неровным камнем, и по ним всегда приятно идти медленно, слушая, как под ногами мягко шуршит гравий.

Липы здесь высокие и раскидистые. Их ветви переплетаются так тесно, что солнце проникает сквозь них осторожно, тонкими полосками, будто не хочет тревожить покой этого места.

Чуть ниже, за деревьями, начинается тропа к озеру.

Оно лежит там тихо и глубоко, словно спрятанное от всего мира. Вода в нем чистая, темная, отражающая небо и скалы, которые подступают к берегу так близко, будто охраняют его покой. Камни здесь высокие, неровные, с трещинами, в них растет мох и тонкие, упрямые цветы. Иногда кажется, что скалы дышат вместе с озером, и если прислушаться, можно услышать их общий, медленный ритм.

Раньше я пропадала здесь целыми днями, а в последнее время… не могу заставить себя вернуться туда.

Оно будто обмелело для меня.

Опустело.

Я прохожу мимо, не сворачивая, и направляюсь ко входу в ресторан.

Местные жители любят приходить сюда, чтобы насладиться особой атмосферой и перекусить. В Чернорецке не так уж много уютных заведений, особенно для старшего поколения.

Когда-то усадьба принадлежала семье моего прадеда, Павла Знаменского, а после его смерти перешла в совместное владение его детей.

Василий Знаменский был моим дедом. Он умер еще до моего рождения.

А его сестра, Василиса, до сих пор живет здесь же, в домике по соседству с «Заречьем». Мы с мамой ухаживаем за ней по мере сил.

В прошлом году тетя Вася отметила восьмидесятилетие. Время ее не пощадило. Она все чаще забывает, какой сейчас год, иногда шепотом спрашивает, не искал ли ее отец, и порой путает меня с моей мамой.

— Ева, твой ухажер опять приперся и сделал самый большой в истории «Заречья» заказ выпивки. — Даша округлила глаза.

Я не поняла, возмущена она или находятся в состоянии эйфории от предвкушения внушительных чаевых.

Мы учились в одном классе и до сих пор были самыми близкими подругами.

Осенью она уезжала в город, чтобы продолжить учебу в институте, а я… оставалась здесь, потому что после смерти папы мы с мамой не могли себе позволить такой роскоши, как высшее образование.

Да и «Заречье» требовало присмотра.

Я осторожно обернулась и увидела за самым дальним столиком Матвея в компании друзей.

Он появился в Чернорецке не так давно, но уже успел наделать шуму.

Еще бы, такой красавчик и при деньгах. Местные кумушки мигом принарядили своих дочурок в надежде сбыть их с рук, выдав за городского щеголя.

Лестно было знать, что он положил глаз на меня.

Только одно омрачало мою радость — его фамилия.

Суворов.

— Он ждет, что поднос принесешь ты, — виновато прошептала Дашка.

— Ну и принесу, — я вскинула подбородок. Я не боялась работы. — Что они там хотят?..

Но Даша уже не слушала. Она уставилась куда-то мимо меня, будто за спиной у меня разверзлась пропасть.

— Мамочки. Сейчас что-то будет. Смотри, кто явился!

Я рывком обернулась и замерла как вкопанная.

Три года.

Три долгих года я не видела его.

И сейчас мне захотелось развернуться, убежать и забиться куда-нибудь в темный угол, чтобы он меня не заметил.

А сердце колотилось так быстро, будто близился час моей смерти.

Данко стоял, чуть расставив ноги, будто земля под ними принадлежала только ему. Черные волосы, спутанные и длинные, падали на лоб, оттеняя темные, почти угольные глаза. Взгляд тяжелый и внимательный — не наглый, не мягкий, а такой, от которого хочется отвести глаза первой.

На шее блестела тонкая цепочка.

Боже, когда это Данко носил такие изящные вещи?

Белая майка облепила тело как вторая кожа, подчеркивая рельеф груди, кубики пресса и напряжение мышц. Плечи широкие, сильные, будто созданные для тяжести и ответственности, но при этом в его фигуре не было грубой массивности — тонкие запястья, длинные пальцы, сухая, вытянутая линия шеи выдавали в нем не только силу, но и хрупкую, почти болезненную красоту.

Джинсы сидели низко, потертые, но явно недешевые. На ногах кроссовки, рекламу которых разве что на туалетной бумаге не печатали.

От него пахло металлом, горячим железом, потом и ветром. Я чувствовала это даже отсюда. Запах мужчины, который не привык быть аккуратным — но именно в этой небрежности и скрывалась его притягательность.

Он был красив не потому, что старался быть таким.

А потому, что не умел быть другим.

Данко замер на пороге лишь на мгновение, а после двинулся между столов. Но не к нам с Дашкой, а к тому столику, где сидел Матвей с друзьями.

Я вдруг поняла, что не дышу, и потихоньку выдохнула.

— Он что, вернулся? — прошептала Даша.

Появление Данко привело в смятение не только нас, большинство посетителей вдруг потеряло интерес к еде.

И теперь люди тянули шею, чтобы рассмотреть его получше. Хотя он так высок, что видно его без труда.

— Судя по всему.

Данко исчез из города после того страшного дня, когда наше хрупкое равновесие разбилось вдребезги.

Когда наши с ним сердца разбились от того, что мы больше никогда — ни при каких обстоятельствах — не сможем быть вместе.

Многие вздохнули с облегчением, поминая его не иначе как прислужником Демона.

А я — словно потеряла половину себя.

И сейчас, когда он явился вот так, без предупреждения, мне почудилось, что вторая половина тоже грозит вот-вот покинуть меня.

— Я, кажется, ясно выразился, когда говорил тебе не приближаться к этому месту, — заговорил Данко, и меня обдало горячей волной его бархатного тембра.

Я уже и забыла, как тягуч его голос, как он обволакивает и уносит прочь от земной реальности, куда-то на небеса.

— О, прости, братишка, наверное, я был занят важными делами, когда ты лопотал черт знает что. У тебя ужасный деревенский выговор.

Его дружки расфыркались, как бы поддерживая главаря.

— Зато сейчас ты все прекрасно слышал. Выметайся отсюда, — прорычал Данко, и мне показалось, что рокочет гром.

— Но я заплатил за выпивку. И сейчас самая красивая девушка этого города мне ее принесет. Да, малышка?

Он вытянул шею, обращаясь ко мне.

Дашка услужливо сунула мне в руки поднос с кучей бутылок и бокалов.

Я сделала глубокий вдох и шагнула вперед.

Не могу же я всю жизнь прятаться от Данко.

Если я приближусь к нему ближе, чем на десять метров, земля не разверзнется под ногами.

Нужно просто сделать над собой усилие.

Не вспоминать, как огромные крепкие руки Данко ласкали меня три года назад, как его губы скользили по моей коже и впивались в мой рот яростным жадным поцелуем.

Он всегда целовался так, будто был голоден, а близость со мной была горячим сытным ужином.

Все это в прошлом.

Тот роковой день расставил все по местам окончательно и бесповоротно.

Я кое-как доковыляла до углового столика и встала чуть позади Данко.

Он не шелохнулся.

Я чуяла жар, который от него исходит.

Я видела его блестящие длинные волосы.

Его широченные плечи и мускулистые руки. Они не было огромными, как у качков в рекламе спортивного питания. Они были будто отлитые из металла.

— Нальешь нам, Ева? — легко попросил Матвей.

Я принялась снимать бутылки с подноса.

Прошла секунда, вторая, третья.

— Спроси, сколько стоят услуги этой малышки, — громко шепнул Матвею один из его дружков.

— Заткнись, — холодно приказал тот, но продолжить не успел, потому что Данко схватил того парня за грудки и как следует встряхнул.

— Нет, Данко! — вырвалось у меня против воли. Еще драки нам тут не хватало. Если слух пойдет, что в пансионате происходят разборки, мы потеряем клиентов. — Оставь его!

И тут он посмотрел прямо на меня.

Впервые за этот вечер.

У меня перехватило дыхание.

Я и забыла, что замираю всякий раз, когда его почти черные глаза пронзают меня.

— Оставить? Чтобы он и дальше спрашивал, сколько ты стоишь? — произнес он очень тихо, но в наступившей тишине услышали его все присутствующие.

— Матвей, пожалуйста, — взмолилась я в надежде, что хотя бы двоюродный брат Данко меня послушает. — Уходите. Ты же видишь, что добром все не кончится.

— С какой стати? Пусть он уходит. А я мирный посетитель этого милого местечка. У вас тут есть охрана?..

— Ему нипочем охрана, неужели ты не понимаешь?..

— Ах да, я забыл, что он дикарь, — нарочито спохватился Матвей. — Бешеный пес.

— Сделай как он просит, — я готова была молитвенно сложить руки. — Я тебя об этом прошу, — весомо добавила я.

Матвей театрально вздохнул, словно я просила его, по меньшей мере, отсечь себе левую руку.

— Ну-у… хорошо. Ради тебя я готов пожертвовать славным вечером. — Он полез в карман джинсов за портмоне. — Дай же мне сообразить, сколько я должен…

— Потом, Матвей. Просто не дай ему повода начать драку…

— Я, вообще-то, все слышу, — буркнул Данко.

— Вот ты где, любимый, — пропел звонкий голос за нашими спинами. — Я тебя потеряла.

Я обернулась.

Но, кажется, я и без того знала, к кому этот голос обращается.